Дом горячих сердец (ЛП)

Неожиданно мне в голову приходит мысль, представляющая гораздо бόльшую важность, чем спор о грубом применении этого нового закона.
— Мои бабушка и мама… они были здесь, когда пришли вандалы?
— Я не знаю, Фэллон, ведь я был в Тареспагии.
Лжец. Он был на юге вместе с Данте.
Со мной.
Вместе с отрубленной головой Марко.
— Ты, вероятно, мог бы использовать свой новоприобретённый авторитет, чтобы поспрашивать об этом от моего имени.
Он встречает мой презрительный комментарий ухмылкой.
— Тебе лучше не обращаться ко мне в таком тоне.
— Или что, генерал?
В сверкающих аметистах, которыми украшены его уши, преломляется предрассветный солнечный свет.
— Напишешь эти прозвища на моём теле своим фейским огнём?
Он прищуривается.
— Я не один из твоих дикарей, Фэллон. Мы не наносим татуировки на кожу, чтобы продемонстрировать, кто мы такие.
Я не удостаиваю его ответом, потому что не хочу тратить своё дыхание на человека, который считает меня демоном. Поэтому я разворачиваюсь на пятках, обхожу лужу цвета охры и поднимаюсь по скрипучей лестнице. Двери всех комнат висят на петлях, позволяя мне разглядеть хаос внутри.
Мамино кресло-качалку сожгли и разрубили на куски. Плетёные корзины бабушки с лекарствами перевернули, а содержимое пузырьков разбили. Окна в наших спальнях выбиты, занавески разрезаны. Бездыханная птица лежит на моём голом матрасе, её крылья распростерты как у ворона из подземелья Аколти.
Запах гнили в воздухе заставляет меня ухватиться за что-нибудь твёрдое, и как только мои ладони касаются стены, я сгибаюсь. Я стараюсь удержать внутри завтрак, но он выходит наружу, весь до последнего кусочка. Опустошив желудок, я отталкиваюсь от стены, вытираю рот тыльной стороной руки и застываю, когда замечаю, что кончики моих пальцев покрыты сажей.
Я поднимаю глаза, и пламя, такое же горячее как фейский огонь, начинает пожирать меня изнутри.
— Санто Калдроне.
Фибус приземляется на пятки и закрывает нос рукой.
Неприличные рисунки, изображающие девушку, которая совокупляется с вороном в его зверином обличье, покрывают мои стены.
Они ужасные.
Отвратительные.
Мерзкие.
Они убивают мою веру в человечество и наполняют меня жаждой мести. Я хочу наказать всех тех, кто посмел опорочить мою репутацию и мой дом.
— Данте знает об этом? — говорю я сквозь сжатые зубы, отчаянно пытаясь не вдыхать тошнотворно-приторный запах разложения.
— Он слишком занят, — говорит Таво. — Как и его постель.
Его неведение не уменьшает силу моего гнева, но усмиряет его, потому что если бы Данте знал…
Но если он позволил этому случиться и сознательно оставил мой дом в этом ужасном состоянии…
Боги, я сомневаюсь, что смогу его простить.
— Одежда.
Фибус тяжело дышит, его рот и нос всё ещё зажаты рукой.
Я подхожу к своему шкафу, подцепляю крючок одним пальцем и открываю его, а затем всё смотрю и смотрю внутрь. Я моргаю несколько раз, желая сдержать слёзы ярости, после чего возвращаюсь обратно к двери.
— Что? — спрашивает Фибус, когда я его обхожу.
— Идём.
— А что насчёт твоей…
— Её там нет.
Я не добавляю, что вместо неё кто-то оставил мне несколько змеиных рогов — один из которых всё ещё прикреплён к плоти, покрытой бирюзовой чешуей, а другой — размером с мой мизинец.
Слёзы покрывают мои ресницы, когда я снова заглядываю в мамину комнату и гляжу на полки, где она хранила свои любимые книги — любовные истории, которые я читала ей вслух. Все книги исчезли, но кое-что осталось лежать на полке — гладкий камень с вырезанной буквой «В». Я достала его из одного из её платьев, которые унаследовала от мамы, когда мне исполнилось пятнадцать, и когда я выросла из тех платьев, которые штопала и надставляла бабушка для того, чтобы я могла носить их ещё один год.
Я прохожу вперёд, хватаю камень и снова осматриваю комнату. Её разворотили и испачкали, как и мою. Водя большим пальцем по выемкам на камне, я слетаю вниз по лестнице и выбегаю за дверь.
Оказавшись снаружи, я сгибаюсь пополам и начинаю дышать. Просто дышать.
 
А затем…
Затем я наконец-то кричу.
Мои соседи высовывают головы из своих домов, но никто не спрашивает, почему у меня случился нервный срыв, потому что они знают. Они видели всё своими глазами и сидели ровно на своих задницах, позволив всему этому случиться.
— Тебе уже лучше? — спрашивает Фибус.
Фыркнув, я выпрямляюсь.
— Нет. Ни капли.
«Я не решился сжечь твой дом и скрыть от тебя то, что с ним стало», — голос Лоркана похож на тёплый бальзам, но ему не удаётся согреть мою заледеневшую кровь.
Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на воздухе, который проникает внутрь и выходит из моих сдавленных лёгких.
«А ещё ты этого не сделал, потому что хотел, чтобы я это увидела».
«Неведение делает нас слабыми».
Я маниакально вожу пальцем по букве «В», раздумывая о такой мести, чтобы не опуститься до их уровня.
«Если ты мне позволишь, Behach Éan, то я буду рад защитить твою честь».
Я фыркаю, представив себе, как сильно он будет рад, но это лишь испортит отношения между воронами и фейри. Я обхожу набережную и иду в сторону лодки Таво, покачивающейся на волнах.
— Новый дом Антони. Где он?
— По соседству с поместьем Аколти. Тебя подвезти?
— Нет. Мы…
— Мы были бы рады, если бы нас подвезли.
Фибус кладёт ладонь мне на поясницу.
— Я не хочу рисковать и идти по этим улицам, где полно ненавистников, которые могут опрокинуть на нас котёл с внутренностями животных или мёртвыми птицами, или бог знает чем, что они собирают у себя в домах.
Я моргаю и смотрю на него. Несмотря на то, что люди презирают именно меня, отвращение, которое они ко мне испытывают, настолько огромно, что простирается на близких мне людей.
— Прости, Фибус.
— В лодку. Сейчас же.
Он подталкивает меня вперёд.
— И тебе не за что извиняться. Всё, что ты сделала, это стёрла весь тот лоск, который слишком долго покрывал Люс. Если кому и надо извиняться, так это нашему новому лидеру, который позволил… — он выбрасывает руку, которая не лежит у меня на спине, в сторону голубого дома, который был моим безопасным раем, — этому вандализму случиться.
— Осторожнее, Аколти.
Таво дышит на стальной клинок, после чего не спеша полирует серебристое лезвие о дорогую ткань своего бордового кителя.
— Твои слова можно расценить как агрессию, а ты знаешь, куда отправляются несогласные.
В Филиасерпенс, логово змеев, растянувшееся вдоль разлома между Исолакуори и Тарекуори. Место, куда фейри сбрасывали своих врагов в течение многих веков.
Я слежу взглядом за клинком. Интересно, как быстро я смогу разоружить Таво и проткнуть его паршивое сердце.
Он, должно быть, понял ход моих мыслей, потому что вешает клинок обратно на портупею и прижимает ладонь к рукояти.
— Даже не думай, что я не брошу тебя следом, Фэллон.
Я улыбаюсь ему бесстрастной улыбкой.
— Ты в самом деле угрожаешь мне заплывом в Марелюсе?
Он отвечает мне ещё более бесстрастной улыбкой.
— Я слышал, что трупы тонут, а не плавают.
«Проверим?»
Между оставшимися облаками начинает собираться дым, что заставляет мою улыбку исчезнуть.
«Лор, нет!»
Если он убьёт Таво, разразится война, и с обеих сторон будут потеряны жизни.
Друг Данте запрокидывает голову и кричит своим людям, чтобы те вооружились обсидианом.
«Улетай. Пожалуйста, Лор. Ты сделаешь только хуже. Пожалуйста».
Канал начинает бурлить и пузыриться, и переливающаяся чешуя разрезает воду.
Неожиданно тепло руки Фибуса исчезает, и он резко вздыхает.
Я разворачиваюсь и вижу, что один из солдат приставил стальное лезвие к его горлу.
Но не простой солдат.
Это черноволосый, кареглазый капитан Даргенто.