Черный сорокопут
Хьюэлл вернулся на рассвете. Один. Почему? Окровавленное левое предплечье явилось косвенным ответом на вопрос, что произошло. Надо полагать, трое часовых у противоположного заграждения выказали больше бдительности и воинского мужества, чем он ожидал. Но, увы, меньше, чем ожидали мы. Так или иначе физиономия Хьюэлла не отражала никаких эмоций. Гибель подчиненных, собственная рана, убийство часовых - все скатывалось с него, словно с гуся вода. Напряженные, перепуганные, посеревшие лица пленных свидетельствовали: людям все ясно, в моих комментариях они не нуждаются. При Иных обстоятельствах мимика отдельных лиц была бы достойна насмешки. Идея "Этого никак не может быть!" боролась с противоположной: "Это есть - не верите, проверьте на своей шкуре!" Смеяться, однако, не хотелось.
Хьюэлл воздержался от исповеди. Он вытащил пистолет, жестом приказал Хангу покинуть помещение, безразлично оглядел нас и скомандовал: - На выход!
Мы вышли. Такие же пальмы, как и на другой стороне острова. Склон горы покруче, чем там; расщелина, делящая массив надвое, видна лучше. На северо-восток уходит гребень, прикрывающий от нас север и запад.
Хьюэлл помешал нам любоваться пейзажами. Построил в колонну по два, велев держать руки на затылке. Я, впрочем, не подчинился, а он не стал заострять на этом внимание. Через скальный перевал он повел нас на северо-запад.
Триста ярдов подъема на первый хребет - следующий раскинулся впереди, - и я замечаю слева, ярдах так в пятидесяти, груду камней, совершенно свежую. Снизу не разглядишь, что там за ней. Но мне и так ясно. Выход из туннеля, использованный Визерспуном и Хьюэл-лом рано поутру. Осматриваюсь, тщательно фиксируя в памяти приметы. Наконец обретаю уверенность: найду это место даже в кромешной тьме. Сам себе удивляюсь: что за неизлечимая страсть коллекционировать бесполезную информацию.
Через пять минут мы на следующем хребте; перед нами под сенью горы расстилается западная, долинная часть острова. Уже день, и все до мельчайшей подробности видно.
Долина побольше восточной, но ненамного. Миля в длину - с севера на юг. И ярдов четыреста в ширину, между морем и первыми уступами горы. Ни деревца. На юго-западе сверкающие воды лагуны взрезает длинный, широкий пирс. Отсюда, с расстояния в четыреста - пятьсот ярдов он кажется бетонным, на самом же деле, скорее всего, коралловый. На дальнем конце пирса, на рельсах, широко расставив лапы, стоит подъемный кран, какие мне случалось видеть в доках. Корпус и стрела на подвижных колесиках. Кран, каким могла пользоваться фосфатная компания. Именно наличие такого крана, должно было склонить флотское начальство к решению организовать базу на острове. Попробуй-ка сыщи еще где-нибудь посреди океана такие удобства.
На пирсе различимы еще две узкоколейные линии.. Одна, думаю, подавала вагоны с рудой на погрузку, вторая - обслуживала порожняк. Проржавевшие рельсы уходят на юг, к шахте. Вторая подновлена, свеженькие рельсы сверкают сотни за две ярдов отсюда. Прошивают бетонное кольцо диаметром в двадцать пять ярдов и обрываются у ангара, тридцать футов высоты, сорок - ширины, сто - длины. Мы находимся прямо над ангаром, ворота поэтому не увидеть. Но и так понятно: рельсы ведут внутрь. Ангар ошеломляет белизной. Это не краска. Это отбеленный брезент, предохраняющий металлический корпус от перегрева.
Чуть севернее разбросаны приземистые сборные домики - жилища обслуживающего персонала. Еще севернее - на четверть мили примерно врезанное в грунт мощное квадратное сооружение из бетона высотой в два-три фута. На нем - с полдюжины металлических шестов да столбов с оборудованными на них разнокалиберными антеннами.
Ханг ведет нас в ближайший из сборных домов. Внутри двое. Китайцы с автоматами. Кивок одного из них, и Ханг пропускает нас вперед.
Внутри кавардак. Комната сорок футов на пятнадцать. Вдоль обеих стен - койки в три яруса. В промежутках между койками - трехстворчатые шкафчики, вокруг - прикнопленные к стенам вырезки из журналов, фото, рисунки. Приставленные один к другому столы образуют один общий стол, отскобленный добела, как и пол под нами. В противоположном конце комнаты - дверь.
В следующей комнате на скамьях вокруг дальних столов сидит человек двадцать. Младшие офицеры и матросы. Кто в полной форме, кто почти нагишом. Один, на столе, вроде бы спит, положив руки под голову. Стол покрыт запекшейся кровью. Ни шока на лицах, ни страха, стиснутые зубы и гнев. Таких не запугаешь, ягнят среди них нет. Флот отобрал на эту операцию лучших, закаленнейших. Именно поэтому, видимо, фактор внезапности и не дал Хьюэллу всех искомых преимуществ.
Четверо сидят друг против друга за самым дальним столом. Руки, как и у остальных за ближними столами, лежат связанные на поверхности стола. На плечах у каждого -4 погоны со знаками различия. Слева - крупный седеющий мужчина с припухшими кровоточащими губами. Четыре золотые нашивки. Вероятно, капитан Гриффите. С ним рядом - тощий, лысый, крючконосый. Три нашивки на пурпурном фоне. Значит, начальник инженерной службы. Молодой блондин, две золотые полоски на красном фоне. Небось, хирург, лейтенант Брукман. Наконец, еще один лейтенант. Рыжеволосый юнец. Глаза, полные горечи. Губы поджаты, не губы, а бесцветный шов посреди лица.
Пятеро китайцев стоят у стены с карабинами наготове. Во главе первого стола сидит, раскуривая сигару, безоружный - малаккская трость не оружие - подставной профессор Визерспун. Он оборачивается, смотрит прямо на меня, и я не обнаруживаю в этом лице ни одной благородной, профессорской черты. На нем впервые за все наше знакомство нет очков. И эти мраморные, отсутствующие глаза устрашают. Глаза слепого.
- Ну? - спрашивает он у Хьюэлла.
- Ну! - отвечает Хьюэлл, на которого неотрывно смотрят теперь все, кроме молоденького лейтенанта. А я-то и забыл, как ошеломляет это неандертальское чудище непосвященных. - Мы их схватили. Они были настороже. Но мы их взяли. Наши потери - один человек.
- Так, - роняет Визерспун. - Значит, полный порядок?
- Негодяй! Убийца! - шепотом отвечает седовласый. - Убить десятерых...