Авантюрист

— Они просто взяли и вышли через заднюю дверь, — сказал Мур.
— Вот именно, — согласился Рейган, подходя к окну, где уже стояли Карла Бианчи и Луиза Стайглитц. — Видите, эта дорожка там, в саду? Она ведет прямо к Дивисадеро. Наверное, у него там стояла другая машина.
— Если Флорио выехал вчера под вечер, — сказал Мур, — то получается, что он в бегах уже одиннадцать часов.
В кабинет вошла накрахмаленная горничная Эмилия.
— Ничего из вещей Терезы и Девон не пропало, — объявила она.
— Даже зубные щетки?
— Ничего, мэм.
— Спасибо, — сказала Бианчи. — В последнее время они жили у отца и все необходимое хранили там, верно?
Горничная кивнула.
— Да, мэм.
— Спасибо.
— Сэр, — проговорила Эмилия, обращаясь к Муру, — с вами хочет поговорить мистер Монтроуз.
— Рэнолф П. Монтроуз Третий, отец миссис Флорио, — пробормотал Мур, чтобы слышали остальные.
— Что он за человек? — спросила Бианчи.
— Богатый, консервативный и влиятельный.
— Великолепно.
Дверь в кабинет отворилась, и вошли двое. Один, мрачный старик, который первым бросил землю в могилу, второй был похож на него, то есть скорее всего сын. Оба бледные, с изможденными лицами.
Старший Монтроуз не стал церемониться, а сразу же перешел к делу.
— Я понимаю так, что вас он заранее не предупредил? — спросил он высоким хриплым голосом, обращаясь к Джошуа Вонгу.
— То, что его сегодня здесь не будет? Нет, сэр. А вам он сообщил что-нибудь?
— Конечно, нет. Впервые мы узнали об этом в церкви. — Рэнолф П. Монтроуз Третий взирал на полицейских покрасневшими глазами. — Ну так что? Кажется, все ясно?
— Что именно вы имеете в виду? — осторожно спросил Вонг.
— Не делайте из меня дурака, — вскинулся старик с пугающей энергией. — Я имею в виду его бегство. Отвратительное позорное бегство. Мне кажется, это равносильно признанию вины. Черт бы его побрал, он увез с собой моих внучек. Вы собираетесь получать ордер на его арест?
— Я решу этот вопрос в течение дня, мистер Монтроуз. Обязательно. Если вы…
— В течение дня? — произнес сын резким носовым голосом. — Да к вечеру он уже будет в Бразилии.
— Но у нас пока нет уверенности, что поджог совершил именно мистер Флорио, — сказал Вонг, пытаясь быть одновременно вежливым и твердым.
— А это что, нормально, когда человек тайком исчезает из дома ночью? — спросил Монтроуз. — Это что, нормально — не прийти на похороны жены, не позволить прийти дочерям? И учтите, это совершается в тот момент, когда полиция расследует обстоятельства ее смерти? Я спрашиваю, это что, в порядке вещей?
— Нет, сэр, — согласился Мур.
— Самое ужасное, что этот негодяй забрал с собой Терезу и Девон, — проговорил старик, а затем поднес ко рту дрожащий палец, как бы показывая, что с него достаточно, что это уже выше его сил. — Этих бедных детей. Чтобы тоже убить.
— Почему вы так считаете, мистер Монтроуз? — спросила Бианчи.
Рэнолф Монтроуз резко развернулся к ней, сразу став похожим на хищную птицу. Правда, пожилую.
— Он уже убил мою дочь. Следующим шагом этого безумца станет убийство Терезы и Девон.
— Вы считаете его сумасшедшим? — спросила она.
— Это очень опасный человек, — вмешался сын. — Вы знаете, чем он занимался во Вьетнаме? Да он практически военный преступник.
— Мистер Флорио когда-нибудь угрожал вашей дочери? — спросила Бианчи. — По отношению к ней или дочерям он когда-либо пытался совершать насильственные действия?
— Он в этом не нуждался, — мрачно отозвался Монтроуз-старший. — Чтобы их уничтожить, ему было достаточно сделать вот так. — Старик поднял костлявую руку и щелкнул пальцами. — Мы знали это. И он знал, что мы знаем. Опытный диверсант, который несколько лет подряд в смердящих джунглях только и делал, что убивал и калечил людей. Вы думаете, для него составило бы проблему уничтожить женщину и двух девочек?
— Вы считаете, что в его словах или поступках потенциально заключались угрозы? — продолжала настаивать Бианчи.
— Такому человеку, — мрачно заметил сын, — не нужны никакие угрозы. — Он сам, лично, является угрозой. И горе любому, против кого он обратит свой гнев.
 
— Он обратил свой гнев на миссис Флорио?
Старший Монтроуз снова повернул свое орлиное лицо к Бианчи и холодно произнес:
— А вот это уже ваша работа, детектив. Я за вас уроки делать не собираюсь. Я только что похоронил свою единственную дочь. — Он повернулся к Муру: — Давайте не тяните с ордером на арест и начинайте его искать. Всего доброго.
Едва кивнув, Рэнолф П. Монтроуз Третий с сыном покинули комнату.
— Вы собираетесь получать ордер на арест? — спросил Мура Эл Рейган.
— После обеда поговорю с судьей. Сомневаюсь в его энтузиазме, потому что пока у нас улик кот наплакал. А достаточно солидных нет вовсе. Ну получим мы ордер на арест, а толку?
— Насколько я понимаю, — пробурчал Рейган, — он укрывается от правосудия. Наверняка вооружен и представляет опасность.
— Не кипятись, Эл.
— Нам нужно все хорошенько обдумать, — сказала Бианчи, предвосхищая любой несдержанный ответ своего напарника. — И самое главное, добыть что-то, что можно было бы предъявить большому жюри.
Дверь в кабинет открылась и снова закрылась, впустив в комнату приглушенные звуки из холла, где поминали усопшую. Мур тяжело вздохнул.
— Я думаю, нас просят на выход.
 Катманду 
— У вас вредная привычка, присущая европейцам, заниматься самокопаниями больше, чем это вам полезно, — сказал Моан Сингх.
— А что еще мне остается делать? — проговорила она, запыхавшись, сжимая перекладину для упражнений, прикрепленную над постелью. — Сходить с ума?
— Я вовсе не имел в виду, что вам не следует использовать свой мыслительный аппарат, Ребекка, — сказал он. — Просто вы пользуетесь им неправильно. Вам нужно меньше думать, а больше медитировать.
— Вы считаете, что это универсальный метод, пригодный для всех?
Сингх смотрел на нее с улыбкой, видя, как она вспотела. Он назначил Ребекке ежедневные упражнения для мышц и дыхания. За эти три недели она похудела по крайней мере на семь килограммов. Тело по-прежнему совершенно дивное, только кожа слишком бледная. Для такой активной женщины положение лежачей больной — это, наверное, пытка.
Он пытался научить ее медитации, надеясь, что это поможет ей лучше перенести состояние вынужденного безделья, но она так и не смогла приобрести нужной сноровки. Вместо этого уроки превращались в долгие споры, — большей частью довольно интересные, — о западном и восточном способах мышления. Но сегодня она даже не стала спорить, только все время беспокойно поглядывала серыми глазами в сторону окна.
— Ваша медитация мне не помогает, Моан, — тяжело дыша произнесла Ребекка. — Она предполагает покорность, смирение. Примирение с тем, что есть. Скажу вам честно, я пыталась. Думаю, даже научилась покорности. Было ошибкой считать, что это поможет. Сейчас я чувствую, что мне нужно поступать так, как подсказывает сердце.
— Мне бы очень хотелось вас понять, Ребекка, — произнес он, вздыхая.
— Если бы вы меня поняли, я бы вам не очень понравилась.
— Напротив, я думаю, что смог бы почувствовать даже еще больше… — Он осекся, сдерживая готовые сорваться с губ рискованные слова. — Даже еще большее уважение. Продолжайте упражнения. Я вернусь через пять минут.
Ребекка заметила, как он покраснел. От нее не укрылось то обстоятельство, что этот кроткий, добрый непальский врач все больше и больше увлекается ею. Возможно, даже влюблен. Она видела, как он мрачнеет, когда разговор заходит об ее отъезде. Но что поделаешь, ни разу в жизни, кажется, она не была так далека в своих мыслях от любого рода любовных приключений, как сейчас.
С мужчинами ей вообще не везло. Роберта Уоррена она никогда не любила и даже не давала себе труда притворяться, что любит. Хотя они были друзьями и сексуальными партнерами. Она терпеть не могла выражение «сексуальные партнеры», но это было единственным определением, какое подходило к их отношениям, потому что «любовники» было еще хуже. Этого слова она вообще всегда избегала, как будто боялась. Брак с Малкольмом Бернсом был слишком коротким, чтобы стать обузой. Через пять месяцев они уже жили порознь. Сейчас она о Малкольме почти не вспоминала. И никогда не обижалась на него за желание избавиться от сухой кожуры, в которую так быстро превратился их брак. Он был совершенно прав. Во всем виновата она, ничего не дающая, холодная и не ставшая ни на градус теплее. Неспособная связать себя более или менее крепкими узами с мужчиной. Любым?