Под грифом «секретно» (СИ)

Попробуем. — проворчал он.
Хоть здесь было и не обязательно есть, но привычка обедать, причём вкусно, засела во всех глубоко, пару раз на обед были лишь сухпайки со склада и макароны — тогда наши охотники никого не подстрелили, но даже это было вкуснее, полезнее и безопаснее завтрака в столовой лаборатории. Сейчас же на обед была какая-то местная бегающая живность с уже ставшей традиционной кашей, после еды меня отозвал в сторонку Ефимов:
Эй, пойдем поговорим, дело есть.
Чего хотел? — спросил я, когда мы уже достаточно далеко ото всех отошли.
Я знаю, что жетонов у тебя хоть жопой жуй, а мы с пацанами хотели сегодня посидеть, выпить…
В долг не дам. — перебил я его.
А я не занимаю, я вежливо прошу спонсировать своих корешей, можешь и с нами посидеть.
Какой ты сегодня добрый, а почему всего лишь корешей, а не братанов? — сардонически усмехнулся я, меня откровенно забавлял его наезд.
Ты должен помнить, что я ведь могу и по плохому…
Тогда ты, думаю, не забыл и что случается потом… — бросил я ему, заканчивая этот бессмысленный, но забавный разговор.
Впрягать Терникова не хотелось, так как это бы означало, что я вовсе не в авторитете, как он считал, а значит был ему бесполезен, но я абсолютно не волновался из-за Ефимова, полностью полагаясь на свой, уже далеко не раз меня выручавший, навык. Вечером на спаррингах моим первым противником стал мой хороший приятель Пронин, которого я не хотел бить, поэтому после пары его финтов я дождался сильного сигнала об опасности, и сделал, разворачиваясь корпусом влево, полушаг вправо, поймав его руку, и бросил через бедро, закончив бой за полминуты выходом на болевой, заломив ему эту же руку. Продолжать мы оба не хотели. Следующим соперником был Ефимов, с которым мы уже сталкивались на ринге дважды, и оба раза не в мою пользу, но это было больше недели назад, так что сейчас я был намерен разгромно его победить, тем более после его сегодняшней попытки меня прогнуть. Он, видимо, был также настроен и сразу прыжком сократил дистанцию, за что моментально и поплатился, получив мощный удар правой ногой в ухо и челюсть, от которого упал как срубленное дерево. Он вообще всегда очень агрессивно дрался, но такой откровенной глупости он себе ещё не позволял. Я же спокойно присел на землю, ожидая когда он очухается. К этому моменту вокруг нас начали собираться зрители, предполагая интересное продолжение. В себя он пришёл довольно быстро, что здесь не было удивительно, и мы продолжили. Действовал он уже намного осторожнее, тем не менее он продолжал наступать — на этот раз он атаковал быстрыми лоу-киками, совмещая их с прямыми ударами рук в голову, от которых я уходил, провоцируя его на более активные действия, и он не заставил себя долго ждать. Сделав вид, что собирается повторить удар по моей левой ноге, он резко развернулся, собираясь ударить левой ногой с разворота, но я-то знал откуда будет удар, поэтому, не мудрствуя лукаво, просто подсёк его правую ногу в полуприседе, одновременно уходя от его удара. Когда же он, разозлённый, вскочил, то ринулся на меня с серией ударов кулаками, я же старался по возможности их принимать на локти, стремясь сломать ему таким способом руки, и, достигнув желаемого, я пошёл в атаку на вскрикнувшего от боли Ефимова, превращая уже его в отбивную. Зрители зааплодировали, прекрасно понимая, что я унизил его так же, как и унизил недавно одного смазливого урода, только в этот раз жертвой был очень серьёзный и опытный соперник, у которого не оказалось ни единого шанса против меня. Последний сегодняшний бой был против разведчика Зимина — этот поединок я не хотел затягивать, и уже сам наступал. Победил его я за несколько минут, проведя несколько двоек с левой-правой, после чего, когда он слегка дезориентировался, ударил в прыжке коленом в подбородок.
Поднявшись из капсулы перед ужином, меня ожидал поцелуй от Тани со словами, что она соскучилась. Мне хотелось её оттолкнуть — словно прошедший день оставил всё, что было между нами вчера и этим утром в прошлом. Тогда это было мне необходимо, она помогла мне прийти в себя, но сейчас мне было определённо ясно, что к ней меня не тянуло, она не вызывала во мне абсолютно ничего, тем не менее я не мог заявить ей об этом на следующий же день, будто я ею попользовался, а теперь выбрасываю как вещь. И, вернувшись в лагерь, я сидел в одиночестве с пивом, размышляя как же мне поступить, в то время пока Юра опять где-то упрямо бродил.
 
Примус починяешь? — поинтересовалась у меня подошедшая Катя.
Делаю вид, этот вот ремонту уже не подлежит, а ты разбираешься в их починке?
Нет, только в плохом настроении. Советую убрать его в сторонку — может он сам потом заработает.
И как я без примуса?
Я ж говорю «убери», а не «выбрось», просто отложи его на время — и легче, и всё, глядишь, само наладится.
Наладится? Она сказала мне «не мучай нас обоих», куда уж легче?
Ну и что? Мы часто говорим не то, что думаем, а думаем не то, что говорим.
Кать, спасибо тебе, и за эту глубокую мысль тоже, но я бы сейчас побыл один…
Как знаешь. — ответила она, и, чмокнув меня в щёку, удалилась.
Слова Кати всё же нашли у меня отклик, а вскоре подошёл и довольный Юра:
Ни за что не угадаешь, какой я навык получил.
Ощущение взгляда? — озвучил я самое банальное предположение.
Обнаружение жизни. — усмехнулся он.
Забавно, и как работает?
Могу ощутить чужое присутствие метрах в ста от меня. Нужно сосредоточиться, будто прислушиваешься, но если вокруг много народа — начинает болеть башка.
И как именно ты получил эту способность?
Всё как ты сказал для «ощущение взгляда». Так что спасибо тебе за твоё расплывчатое объяснение.
Какой я молодец-то, оказывается, но почему мне тогда слышится упрёк?
Разве? Чшшш… — приложил он палец к губам. — Не, я не слышу. — засмеялся он, поглаживая усы с бородой.
Потому что в упрёке слова «обед» не было. А вообще, мне не понятно, почему ты продолжаешь ходить с пузом?
Это чтобы отжиматься было проще.
Я спросил не «для чего», а почему? Ты ведь должен был уже сбросить лишние килограммы хотя бы на одной лишь, с позволения сказать, «еде»…
Мой «амортизатор любви» выполняет фактическую роль. А вообще это стандартная эволюция кубиков пресса, когда они сливаются в один большой.
Ты чересчур уж запустил их эволюцию, останавливай лучше, пока весь не превратился в один огромный кубик. И поостерёгся бы говорить об этом при моих кубиках… а то мало ли что…
Антиэволюционер. Фу быть таким.
Как ты, однако, слово деградант завуалировал! Эволюция вообще возможна лишь в пределах одного вида — и называется она «естественный отбор», не более… ну или филетическая эволюция. Одноклеточное лишь может стань колонией одноклеточных, но никогда не станет многоклеточным организмом, как и обезьяна — человеком. Мы все были созданы, учитывая сложнейшее строение наших организмов. Структура крови, ДНК, РНК, строение и функции систем организма, того же глаза или мозга — всё это настолько гениально и логично, что не могло ни коим образом эволюционировать. Предполагать это — всё равно, что посадить обезьяну за печатную машинку и надеяться на то, что, она напечатает осмысленную книгу, когда она вряд ли даже напечатает хоть одно предложение, если интересно — почитай как-нибудь Томаса Хаинца. А вот кем мы были созданы — вопрос уже второй.
Ты её не любишь только за то, что она сделала с тобой?
Наоборот — я люблю матерь-вселенную. — не повёлся я на его провокацию. — И именно за то, что она сделала.
Твой Бог женщина? — продолжил юморить Юра.
 
Тот, кто нас создал — матерь, потому что мужчина физически не может родить…
Но создать-то что-то может, и создаёт больше, чем женщины — орудия труда, дома, машины…
Создаёт неодушевлённые объекты, мы же с тобой органическая жизнь, которую рождают, а не создают.
Скажи это детям из пробирки.
Ты зацепился за частности, и не видишь общего.