Сын пекаря (СИ)
— Что у тебя?
— Жернов вконец износился, господин.
— Так пойди и купи.
— Денег нет, господин. Только налог отдал, пропади он…
— Рассрочку получишь. Три месяца. Скажешь, я велел.
— Век бога…
— Следующего давай! — послышался раздраженный голос Либерия.
Пожилой мастер с пегой бородой зашел в кабинет, окинув Марка уничтожающим взглядом.
— Доброго утречка, господин.
— И тебе, Аника, не хворать. Дочь замуж выдал?
— Слава богам, господин, за хорошего человека, из наших.
— Чего пришел?
— На мальчишку Марка жалоба у меня. Со Спуска который.
— В этот раз что?
— Да то же самое! Работает нечестно. Не по-людски. Покупатели наши к нему уходят.
— Я что сделать могу? Казнить его?
— Да хорошо бы, господин. Житья от него нет.
— Да ты, Аника, совсем умом тронулся? — Либерий повысил голос. — Человека казнить за то, что он вкусные пироги печет? Я тебя уважаю, конечно, но ты уже… Может, пора сыновьям дела передать, а? На покой не хочешь, почтенный?
— Мы бы подношение собрали… — пискнул Аника, — с небес его на землю спустить, господин. Ну, никакого житья… По миру пойдем скоро.
— Работайте лучше! — закончил разговор Либерий, а Марк ощутил всю крепость крыши куратора Афрания.
Жирный обжора пока отрабатывает свои пироги. Ведь Либерий любого пекаря в бараний рог согнет. Разорит штрафами, поборами и уроками. А тут не смеет.
Нужды других пекарей у Марка особенного интереса не вызвали. Обычные дрязги. За ними прошли возчики, писцы и прочий люд. И только потом впустили пожилую вдову. Она стояла долго, хотя пришла едва ли не первая. Такая у нее теперь судьба. Не нужна она никому, если нет мужа и сыновей. Из милости на этом свете живет.
— Здоровья вам, господин.
— И тебе не хворать, Фульвия. Я свое слово держу. Коллегия твоего мужа похоронит. И погребальный пир проведет. Святого отца пригласим. Он свое слово скажет.
— Спасибо, господин. Век бога молить за вас буду! А что со мной теперь? Нет у меня сыновей, только дочери. А те далеко.
— Печь твою другому пекарю отдадим, — ответил Либерий. — Он тебя кормить будет. Коллегия не бросит, Фульвия. Иди к казначею. Он похоронами распоряжается.
— Спасибо, добрый господин. Буду святую Агнессу молить за вас.
Следующей зашла молодая вдова. Ее мужа уже похоронили.
— Чего пришла, Децима? — спросил Либерий. — Я уже ответил тебе. Нет!
— Умоляю, господин! Отпустите в отцовский дом. Меня приютят там. Пожалейте вдову! Дитя мое пожалейте!
— Женщина! — возвысил голос магистр. — Ты вдова пекаря. Сын твой в коллегию с рождения вписан. Как в положенные лета войдет, примет пекарню отца. А пока мы найдем, кто дела вести будет и тебя с сыном кормить. Даже не думай никуда уехать. В цепях назад вернешься. Печь должна хлеб давать. Поняла?
— Да пропади она пропадом, печь эта, — зарыдала женщина. — Хуже рабства любого. Я на служанок иных смотрю и завидую. На рынок идут, смеются. Хозяевам кости перемывают. А я? Я-то когда в последний раз смеялась? Кроме печи этой и не видела ничего! Каждое утро просыпаюсь, а меня еще один урок ждет.
— Все так живут, не ты одна, — скучающим голосом ответил Либерий. Видимо, она приходит к нему не в первый раз. — Неженкой тебя отец вырастил, наказывал мало. Всем тяжело, но никто не стонет. Сегодня придет новый мастер. У него работать будешь. А через пару лет и сын тебе помогать начнет. Все легче будет. Вон какой он у тебя крепыш растет.
— Отпустите, господин! — женщина зарыдала еще сильнее. — В петле жизнь закончу! Не губите!
— А ну, замолчи, дура блажная! — ледяным тоном ответил Либерий. — За пекаря замуж вышла, так не скули. Ты, почтенная вдова, а не девка уличная. Завещание было? Не было! Значит, пекарня не твоя, а сына. Твоей доли там нет. Тебя мастер кормить будет, каморку тебе оплатит. Он позаботится о тебе. Будешь хорошо работать, глядишь, и приласкает когда-нибудь. Ха-ха-ха… Уходи! Я тебе все сказал. Пошла отсюда, пошла…
Ревущая в голос вдова ушла, а сердце Марка словно гвоздиком царапнуло. Ей ведь и двадцати нет. Скорее, восемнадцать, а может, еще меньше. А у нее на руках малый ребенок и мужнины долги. Дай бог, чтобы новый управляющий, назначенный коллегией, хорошим человеком оказался. Вдова прикована к сыну, а сын — к печи. В четырнадцать лет пекарня перейдет к нему вместе с налогами и уроками. Будет у них старый осел, а то и вовсе не будет никакого осла. Его заберет с собой бывший управляющий. Рабы умрут от непосильного труда, а печь потребует починки, потому что в нее не вложат ни нуммия. И начнет такой вот паренек свою жизнь с долгов, которые будет отдавать до самой смерти, надрывая жилы. Потому что разворуют у него по малолетству все, что можно. Понимает это вдова, вот и плачет навзрыд, обнимая сына.
— Женщина, — проходя мимо, шепнул Марк, — пойди сюда! Не реви так. За угол зайди, скажу чего.
Девчонка… а это была по понятиям Марка именно девчонка, подняла залитые слезами глаза и уставилась на парня с недоумением. Худенькая, похожая на мышонка. Волосы спутанные, не до красоты ей сегодня. В глазах недоверие, страх, отчаяние… Но она подчинилась ему и пошла. Ей сейчас все равно.
— Я слышал весь разговор, Децима, — сказал он. — Иди назад, к магистру. Иди прямо сейчас. Говори, что не нужен тебе управляющий. Скажи, что пока сыну четырнадцать не исполнится, имеешь право сама дела вести. Иначе конец тебе. Разорят твою пекарю в дым, а твоему сыну одни долги оставят.
— Да не сумею я, — несмело посмотрела на него девушка. — Я рыбака дочь.
— Я помогу, — горячо зашептал Марк. — Святым Петром клянусь. Если захочешь, уедешь к родным. Будешь другой жизнью жить. Глядишь, замуж опять выйдешь. Есть способы пекарню продать. Непросто это, но можно. Тогда и сын твой из пекарей выпишется.
— Да ты откуда знаешь все? — с недоверием посмотрела на него вдова.
— Я виатором в коллегии служу, — пояснил Марк. — Иди быстрее, иначе к тебе уже вечером человек от магистра заявится. Будешь ему ноги за свой же хлеб целовать. К закату в пекарню Тита на Спуск придешь, я скажу, что дальше делать. Только никому ни слова!
— Если обманул, бог накажет тебя, — Децима вытерла слезы и решительно пошла в сторону коллегии, а Марк, как ни в чем не бывало, уселся на ступеньках, слушая разговор. Точнее, его конец.
— Ну и проваливай, глупая баба, — крикнул Либерий. — Попробуй только урок за мужа не сдать. Вспомнишь еще доброту мою.
Децима вышла из конторы коллегии, держа за руку мальчишку, и бессильно привалилась спиной к стене. Губы ее едва заметно шевелились. Молитву читала.
— Помни, — шепнула она, повернувшись в сторону Марка. — Если обманул, бог накажет.
И пошла на выход, еле переставляя ноги. Плохо ей сейчас, тяжело очень.
— Чего бездельничаешь? — Либерий выглянул из своей конторы и увидел Марка.
— Так сделал все, господин, — тот уставился на начальство преданным взглядом. — Архив разобрал, почтенному казначею с утра помог. Ваших указаний жду.
— Ждет он, ишь… — пожевал губами Либерий. — Нечего без дела сидеть. Все трудятся. Смотри, Порфирий, не покладая рук, работает.
Да-да, подумал Марк. Если как Порфирий считать, можно и до утра отсюда не выйти.
— Пойдешь к Пренестинским воротам. Лабиканская улица. Там пекарня покойного Деметрия. Его вдова Фульвия только что от меня вышла. Перепишешь имущество, рабов, ослов, запасы. Состояние печи и жерновов посмотришь. Ты пекарь, разберешься. Надо понять, сколько она сейчас печь сможет. И нужен ли ремонт. Деметрий болел, мог запустить дела.
— Да, господин, — кивнул Марк. — Завтра утром все будет готово. Останетесь довольны.
— Ну, так иди, чего стоишь? — поджал губы Либерий, провожая его недоверчивым взглядом. — Завтра покажешь все.
Знает ведь про разговор с Афранием, подумал Марк. Иначе не произнес бы слово «пироги». Кулебяку пока на сторону не продают.
Марк шел по улице, весело насвистывая. Тут, между Целием и Эсквилином, дома куда богаче, чем в Субуре. Даже инсулы в три, редко в четыре этажа. Когда из Рима побежал народ, верхние этажи после пожаров частенько не восстанавливали, а разбирали. Все равно проку от них нет. А бывшие трущобы становились районами респектабельными и чистыми.