Промышленная революция (СИ)

А парень стоял на подкашивающихся ногах и смотрел с недоумением то на меня, то на учителя своего. Наверное, чаще иных получает тумаки, на него больше всего кричит Нартов. Но…
— Выбрал ученика себе? Веди его. Что нужно для обучения скажешь. Денег на такое дело не пожалею. Отечеству нужны добрые розмыслы, инженеры. Но… показывать работу станка тебе, Андрей Константинович, — сказал я.
  
По моему кивку Нартов подозвал еще одного своего ученика — крепкого, плечистого подмастерья. Парень встал сбоку от машины, взявшись за рукоять большого приводного колеса. Сам Андрей Константинович встал с другой стороны, положив руки на длинную деревянную перекладину — подвижную каретку.
— Давай, крути! — скомандовал Нартов.
Подмастерье с силой налег на рукоять. Огромное колесо со скрипом пришло в движение, через систему туго натянутых кожаных ремней передавая вращение на длинный барабан. И вдруг разом, с ровным, мелодичным жужжанием, завертелись веретена — не одно, не два, а сразу тридцать шесть штук, установленных в ряд!
Я завороженно наблюдал за процессом. На каретке были закреплены толстые, рыхлые жгуты чесаной овечьей шерсти — ровница. Нартов плавно, чувствуя ритм машины, потянул каретку на себя. Специальные деревянные плашки зажали шерсть, и жгуты начали вытягиваться. Быстро вращающиеся бронзовые веретена тут же подхватили вытянутую шерсть, скручивая пухлую массу в тугую, прочную нить. В воздухе густо запахло ланолином — терпким животным духом овечьей шерсти.
Когда каретка дошла до упора, а нить получила нужную скрутку, Нартов нажал ногой на нижнюю педаль, опуская направляющую проволоку, и толкнул каретку обратно от себя. Тридцать шесть готовых шерстяных нитей идеально ровно намотались на катушки. Цикл завершился, чтобы тут же начаться вновь. Вытягивание, скручивание, наматывание. И так тридцать шесть раз за одно движение!
Глядя на эту завораживающую, ритмичную работу, я думал о том, что вся промышленная революция зиждется именно на таких столпах.
Первый столп — механизация. Создание станков с подвижными каретками и будущих ткацких станков с «самолетным челноком», которые разом заменяют десятки людей ручного труда.
Второй столп — привод. Сейчас подмастерье крутит колесо руками, но завтра мы приспособим сюда водяное колесо. Нева еще не вскрылась. А сойдет лед… Но в перспективе — создадим паровые машины.
И, конечно же, третий столп — металлургия и начало масштабного использования каменного угля, хотя в России до сих пор плавят сталь на древесном. Работают крестьяне, крепостные, которых снимают деревнями и на завод. Они же темные! Сколько нужно времени, чтобы крестьянин вообще понял куда ему идти и где стоять, не говоря о том, что делать. Нужны… очень нужны профессиональные рабочие. Ну да я работаю и в этом направлении.
Что из этого главное? Да всё вместе взятое! Казалось бы, где сталь, а где овечья шерсть. Но на мой взгляд, если один вот такой станок, управляемый двумя рабочими, заменяет труд сразу тридцати шести прях, то сукно станет невероятно дешевым. Мы сможем шить огромное количество одежды. И это наш первый, самый мощный экономический выстрел, наш шаг в международную торговлю и в то самое светлое, сильное будущее Российской Империи.
— Я доволен, — веско сказал я и повернулся к Ганнибалу. — Готовь проект и смету на полноценную прядильную фабрику.
— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество! — четко, по-военному отрапортовал Абрам Петрович.
Было видно, что арап до одури волновался, опасаясь, что показ сорвется или я останусь недоволен. Мне ведь докладывали (всё это экспериментальное инженерное бюро находилось под неусыпным надзором Тайной канцелярии), что еще вчера вечером дела у них шли из рук вон плохо.
То шпиндели клинило, то кожаные ремни проскальзывали и рвались, то ломался деревянный ножной привод. Всю ночь они не смыкали глаз, чинили и подгоняли детали, чтобы прямо сейчас показать мне работающий механизм.
— Я разумею, что поначалу всё это будет ломаться, — напутствовал я уставших механиков. — Но вы должны добиться того, чтобы станок сей стал крепким, нерушимым и, главное, легким в массовом производстве. И составить нужно такое руководство, трактат по его починке, чтобы и дурень последний сообразить смог бы. Проверю! Приведу какого дурня и пусть бы чинил по писанному.
Что ж, вроде бы еще один важнейший шаг на пути к промышленной революции сделан. Вот только я прекрасно понимал: в России во все времена много чего изобретали. Светлые умы и золотые руки в нашем многострадальном, богоспасаемом Отечестве находились завсегда.
Но у нас исторически хромало главное — внедрение и масштабирование результатов. Как с тем же оптическим телеграфом, который в моей прежней реальности изобретет Кулибин. Машину признают годной, мужику поаплодируют стоя, наградят медалью да премией… и тут же сдадут уникальное изобретение пылиться в музей Академии наук как забавную диковину. А реально строить линии оптического телеграфа в России начнут лишь десятилетия спустя, и то лишь после того, как эту технологию успешно апробируют и повсеместно внедрят французы с англичанами.
Если у меня получится переломить через колено это пагубное отношение к делу… Если Россия перестанет быть страной, которая умеет лишь догонять и повторять чужие изобретения, и научится масштабировать и массово производить свои собственные гениальные придумки — это будет грандиозная победа.
И благо, что я здесь — абсолютный самодержец. Всей своей волей я смогу — пусть даже дубиной, каторгой и большой кровью — насадить правильное понимание прогресса у нынешних промышленников и чиновников.
Ох, не знают еще они, сколь титанический объем работы им предстоит провернуть в самое ближайшее время.
От автора:
Новинка! Боевой лётчик погибает в наши дни и приходит в себя кровавым летом 1941. Враг наступает, в небе хозяйничают «мессеры». Раз за разом он поднимется в воздух, чтобы приблизить Победу. Фашисты объявили за его голову награду, и теперь в небе за ним охотятся лучшие асы люфтваффе  https://author.today/reader/574657
  
Глава 20
 
Петербург.
5 марта 1725 года.
Тяжелый дубовый стол в моем кабинете напоминал поле боя после кровопролитного сражения. Только вместо трупов солдат его устилали мертвые цифры. Свитки, гроссбухи, челобитные, доклады губернаторов и фискалов громоздились неопрятными кучами.
Невозможно провести полный аудит империи? Нет такого слова «невозможно», есть слово «недоработали». Я не оставлял своей работы, той, которую начал, как только пришел в себя, но когда боли еще беспокоили.
Приходили сведения от губернаторов. И теперь был расчет, чтобы… Нет, точных цифр я не добьюсь, объективную реальность положения дел в империи не составлю. Но представление, что вообще происходит, иметь обязан.
Вместе с тем, я нервничал. Вчера отправил Машу… как кусок плоти своей оторвал. И это чувство, такая вот побочка отношений мне откровенно не нравилась. Все валилось с рук, фантазии зашкаливали. А вдруг…
— Я люблю тебя и вернусь. Скоро, я буду стараться выполнить волю твою быстро, чтобы вернуться, — говорила мне Маша еже позавчера ночью.
А я малодушно подумывал о том, что нужно ли ей вовсе ехать. Нет… нужно. И зависеть от эмоций, которые дарит мне новый организм и явно претерпевающее изменение сознание, я не стану. Я сильнее, я — государственный деятель, у которого есть цель. Вот и приближаюсь к ней.
  
Я с глухим рычанием отшвырнул от себя очередной фолиант. Увесистая книга в кожаном переплете с грохотом рухнула на пол, взметнув облачко пыли.
— Вранье. От первой до последней страницы — наглое, беспросветное вранье! — Я обвел тяжелым взглядом свою ночную «опергруппу».
Их было трое. Алексей Бестужев, исполняющий сейчас обязанности моего личного секретаря, нервно сглотнул и выронил перо. Справа от него, невозмутимо сложив руки на животе, сидел Андрей Остерман — мой новоиспеченный канцлер. Лицо его в полумраке казалось высеченным из мрамора, лишь в умных, холодных глазах плясали отражения свечей. А напротив, опершись узловатыми руками о столешницу, хмурил густые брови Иван Тихонович Посошков — мой советник по делам купеческим и экономическим. Мужик от сохи, самородок, чьей проницательности позавидовали бы иные лондонские банкиры.