Промышленная революция (СИ)
Я даже подозревал, что нынешний показ был строго спланирован и заранее отрепетирован. Вон и Абрам Петрович Ганнибал застыл поодаль. Его темнокожее лицо казалось мрачным, но вовсе не от дурного нрава — в каждой черточке читалась жесточайшая усталость. Арап меня великого, то и дело нервно косился в соседнюю комнату, думая о чем-то своем (уж не о сифоне ли для газировки?), и уделял ей внимания куда больше, чем представленной мне медогонке.
Да уж, пришлось этим инженерам-конструкторам попотеть. Две недели они не могли довести до ума машину, которую я им лично нарисовал в разрезе и на пальцах объяснил принцип действия центробежной силы. И это при том, что никакого недостатка в финансировании или материалах — включая лучшее железо, медь и сухое дерево — у этой мастерской не было и быть не могло. За перебои в снабжении моих механиков я готов был лично пороть интендантов на конюшне, а то и вздёрнуть парочку для острастки.
Но сейчас, судя по сияющему лицу Нартова, у них всё получилось.
Сам Андрей Константинович подошел к медогонке, ухватился за железную рукоять с отполированным деревянным набалдашником и стал плавно крутить рычаг. Бронзовые шестерни со скрежетом сцепились, механизм пришел в движение, разгоняя внутреннюю центрифугу.
В сетчатых корзинах уже стояли тяжелые рамки с сотами. Правда, мед в них был старый, прошлогодний, плотно засахаренный. Центрифуга раскручивалась всё быстрее, воздух внутри дубовой бочки загудел. Центробежная сила сделала свое дело: густые белесые сгустки старого меда начали с силой срываться с восковых ячеек, с глухим стуком разлетаясь по деревянным стенкам. Тяжелая масса стала сползать вниз, к латунному желобу, но из-за своей почти каменной густоты начала там застревать, образуя пробку.
Но суть была ясна. Машина работала идеально. Свежий, текучий летний мед мгновенно пробил бы себе дорогу, и золотой янтарь полился бы в подставленную бадью непрерывным ручьем, оставляя восковые соты целыми и готовыми к новому использованию.
Рядом с медогонкой высились четыре аккуратных деревянных улья. В каждом — по шесть рамочных секций. Точно такие же, какие я видел в своем будущем у любителей пчеловодства. Да я и сам когда-то бывал на пасеках, видел, собирал соты, понимал, как там всё устроено, поэтому набросать чертежи не составило труда.
Казалось бы, всё гениально просто! Это изобретение не требовало отчаянного ума или запредельного полета инженерной фантазии. Но ведь в моей истории такие рамочные ульи, как и центробежная медогонка, появились только в девятнадцатом веке. А сейчас Россия всё ещё промышляет варварским бортничеством — крестьяне по весне просто разоряют лесные дуплянки, закуривая насмерть и уничтожая колоссальное количество пчелиных семей ради разовой добычи меда.
— Расчеты есть? — отрывисто спросил я, поворачиваясь к Нартову.
— Этой… как его, государь… рантаблянности.
— Все тебе «блянности»… рентабельности, Андрей Константинович. Учи слова мудреные, — усмехнулся я.
Расчеты были. Иван Посошков по моему заданию уже прикинул, сколько среднее хозяйство на сто новых ульев может давать меда в год. Одна пасека не особо впечатляла. Но если мы масштабируем проект? Если это будет не сто ульев, а сто тысяч? А это вполне реальная цифра даже для одной только европейской части России!
Выходило, что при отказе от разорительного бортничества Россия может кратно, в десятки раз нарастить производство меда, ценнейшего воска и других продуктов — в том числе прополиса, спиртовым раствором которого, к слову, я и сам весьма успешно лечил свои болячки.
— Скорняк, за мной! — бросил я за спину своей небольшой команде писарчуков и их предводителю.
Я завел привычку всюду таскать с собой троих толковых молодых канцеляристов, чтобы они тут же, с голоса, клепали черновики моих указов.
На каждом из них было надето придуманное мной нехитрое приспособление: широкая гладкая доска на прочном шейном ремне, играющая роль портативного столика, на которой крепились бумага и чернильница-непроливайка. Способ, конечно, не самый лучший для красивого каллиграфического письма — на ходу буквы плясали. Но парни всё зафиксируют, потом перепишут набело, а я заверю подписью.
Мне хотелось прямо здесь, под запах древесной стружки и машинного масла в токарной мастерской, буднично, но торжественно продиктовать этот указ. Зафиксировать один маленький шаг на пути к большой русской промышленной революции. Революции, которая, как я надеялся, произойдет быстро и двинет историю совершенно по другому пути — нужному России.
— Пиши! — скомандовал я, и за спиной тут же заскрипело гусиное перо. — «Повелеваю: на всех казенных государевых землях впредь руководствоваться трактатом о пчеловодстве, мной лично составленным. И исполнять оный так же строго, словно это воинский устав! На каждую крестьянскую душу вменить в обязанность иметь один рамочный улей. А на каждые сто ульев в волости — за казенный счет ставить одну механическую медогонку…»
Этот указ должен быть немедленно отпечатан в типографии немалым тиражом и разослан по всем губерниям. Вот-вот наступит полевой сезон. Нужно успеть пересадить пчелиные семьи в новые дома, прикормить их, чтобы в следующем году мы могли просто масштабировать эти процессы.
Посошков делал расчеты, оценивая экономическую выгоду от внедрения подобной технологии. По его выкладкам, уже через пять лет казна сможет получать дополнительного чистого дохода только от пчеловодства до ста пятидесяти тысяч рублей серебром! Огромные деньги по нынешним временам.
Да, многое должно удачно сойтись, чтобы Россия реально вышла на эту цифру. В голове я всё равно делал поправку на нерадивость и воровство чиновников, на глухую темноту крестьян. Мужики привыкли добывать мед одним, дедовским способом, и выработать у них привычку к другой, более технологичной и созидательной добыче будет крайне сложно. Наверняка поначалу будут ломать рамки, портить медогонки по дурости.
Но вместе с тем… Лучше делать, ошибаться и пробивать лбом косность, чем не делать ничего и трусливо уповать на то, что «всё равно не получится».
А потом мы прошли дальше, в соседнюю комнату. Там, занимая добрую половину просторного помещения, громоздилась она — многошпиндельная механическая прялка.
Прежний Петр Великий не думал теми категориями, что я. Для него механизация была нужна прежде всего для производства оружия — чтобы сверлить пушечные и фузейные стволы и делать Россию независимой от Европы именно в плане военной мощи.
Нет, конечно, он хотел добиться независимости и в производстве сукна для солдатских мундиров, и работа в этом направлении велась. Но на мануфактурах всё оставалось крайне примитивным — использовался исключительно ручной труд обычных прях. Эти фабрики не были и не могли быть столь высокопродуктивными, как это видел я.
— Показывай сам, Андрей Константинович, — обратился я к Нартову, подходя к массивному деревянному остову машины. — Рассказывай мне, что тут за детали стоят. Как ты пришел к такому виду станка и сколь сильно помогли тебе мои записи и наброски?
— Ваше Императорское Величество… Петр Алексеевич, надежа-государь! Токмо твои чертежи и задумки легли в основу сего чуда, — с поклоном ответил механик.
Я лишь досадливо отмахнулся. Грубая лесть мне была ни к чему. Мне нужен был только один результат — работающий механизм, который позволит России уже в ближайшее время слезть с иглы зависимости от поставок дорогого английского или голландского сукна.
— Я чертил одно, вижу много больше. Потому никогда не принижай заслуги свои, Андрей Константинович, — с укором говорил я. — А коли есть кто, что дельно помогал, то не задвигай их, показывай. Всем воздастся за ум и розмысловое мастерство ваше.
Нартов подумал… И…
— Чегось, господин Нартов? Изнову чего дурное сделал? — сказал один подросток, которого мой инженер грубо потянул за рукав.
— Вот, государь, Ванька сын Матвея, он помогал собирать. Коли недоросля обучить, толк будет. Хватки зело, — сказал Нартов.