Промышленная революция (СИ)

Зачем? Самодержавие же у нас. Я если подписал, так и хватит этого. А вот так… словно бы повязывал этих людей с собой на крови. Если сам поставил свою подпись и приложил свою личную печать, то нечего и не остается делать, как, собственно, делать. И это не единственный такой закон, что будет подписан Государственным Советом, после еще рассмотрен на заседании Сената, а потом и я его подпишу.
  
Пройдя все инстанции он, как мне представляется, заработает в полную силу.
С позволения сказать, члены, подошли по одному. Остерман, Миних, Голицын… Никуда они не делись. Сняв перчатки на морозе, окоченевшими пальцами брали гусиное перо, макали в стынущие чернила и ставили свои витиеватые подписи.
И никто не высказал ни единого слова против. Возможно, из-за животного страха перед моей недавней жестокостью. А может, кто-то из них, тот же Миних или Голицын, своим полководческим умом всё-таки осознал правоту моих доводов…
Я стоял, опираясь на трость, смотрел на появляющиеся подписи и поражался. На самом деле, больше всего я опасался, что именно этот пункт — массовый выход обученных, вооруженных солдат на абсолютную волю — вызовет среди высшей знати серьезнейшие пересуды, скрытый саботаж и обвинения в подрыве крепостных устоев. Я готовился к тяжелой политической битве.
Но нет. То ли они от холода и шока не просчитали долгосрочных последствий, то ли их мышление было настолько зашорено сегодняшним днем, что они просто не способны были заглянуть на два десятилетия вперед.
Возможно, в своих мыслях я несколько преувеличивал ситуацию, и до заветного миллиона свободных вооруженных хлебопашцев доживут далеко не все. Но процесс запущен. И эти люди, которых теперь не посмеет высечь ни один барин, будут рожать новых, абсолютно свободных людей. А значит, маховик истории сдвинулся с мертвой точки.
Процентов тридцать… Хотя точной статистикой я сейчас не обладаю, но, полагаю, не больше солдат доживает в нынешней армии до тридцати лет непрерывной службы. Впрочем, если в полной мере заработает моя новая система мер — санитарно-гигиеническая, если мы нормально оденем и обуем бойцов, если будем учить их грамотно воевать, чтобы не бросать пехоту на убой чисто ради численного перевеса, — то процент выживаемости взлетит кратно.
А еще отдельно я продумываю санитарно-полевую службу, чтобы в бою вытягивали раненных. Больше половины же раненных солдат умирает оттого, что вовремя не оказана медицинская помощь, элементарно не остановлена кровь. Но пока я не нашел исполнителя, который занялся бы подобной проблемой, мне самому такое не потянуть, тут на местах нужно быть и много времени уделять проблеме.
И уж точно я ни единым словом не обмолвился этим вельможам о главной, скрытой пружине моего замысла военной реформе. О том, насколько я рассчитываю на этих отслуживших ветеранов в будущем промышленном перевороте.
Именно так! Говорим об армии, но я всегда имею ввиду экономические смыслы. Всё это сплетено в такой сложный макроэкономический узел, что дух захватывает, если попытаться охватить картину целиком!
Пусть не через двадцать, пусть через сорок лет, но в России появится миллион свободных, независимых от барина землепользователей, которые будут растить детей. Землицы им станет не хватать на две или три семьи. Дай Бог, если у нас случится прирост земли за счет Дикого Поля, что на лет так пятьдесят проблему нивелирует, если еще и с югом Сибири в купе.
И все равно, разве в таком случае не возникнет на рынке колоссальный избыток свободных рабочих рук? Та самая армия наемных рабочих, которая навсегда похоронит крепостной, рабский труд! Да, из нынешнего, восемнадцатого столетия эта экономическая неэффективность рабства пока не бросается в глаза, но для перехода к мануфактурам мне остро потребуется профессиональный труд мотивированного мастерового.
Сын вольноотпущенника уйдет в город, где должно быть училище ремесленное, выучится… Вот и мастеровой, профессиональный рабочий. Нужно будет пояснять только, что наемный труд куда как эффективнее, чем рабский. И что крестьянин, особенно в своей абсолютной массе крайне темный, необразованный, не может быть хорошим рабочим и понимать слесарное, токарное дело, да вообще хоть что-то понимать.
А то берут, снимают целыми деревнями и везут на завод. Ну и какие там работники? А то, что средний период такой вот «трудовой деятельности» составляет чуть больше десяти лет и все… смерть? Это ли не ошибка государственного масштаба, которую нужно исправлять?
Но это дело пропаганды, государственных указов, правильных людей на высших должностях империи.
И какие бы военные или социальные реформы я ни проводил, мой разум человека из будущего всё равно упрямо сводит всё к экономике. Я делаю всё во имя того, чтобы в России росла и крепла именно экономическая составляющая. Это — фундамент империи.
  
Глава 19
 
Петербург.
27 февраля 1725 года
Еще час мы пробыли на свежем воздухе, будущие министры, заливали свое недоумение хмельным, я пил чай с шиповником. Причем старался держаться в стороне, предоставляя возможность людям поговорить, обсудить. Кому-то может и негодование свое высказать. Хотя тут бы поосторожнее, ибо чревато и заговор получить. Впрочем, всех слушают и ведут. Сюрпризов и появления заговора «вдруг» не должно случиться.
Нам подносили медные чайники, которые подогревали «по походному» на кострах по соседству. И… тут не было самоваров. В России и нет самовара? Для меня подобное — открытие. И вот приеду домой, сделаю одно дело весьма важное и долгожданное и сразу же «изобрету» самовар, да такой, как я знал из будущего, большой, пузатый и по нынешним меркам, так и совершенный.
Чай, конечно, пока для России не типичный напиток, но можно же и другие взвары использовать для потребления. Тот же цикорий. В любом случае нужен самовар. И даже на экспорт можно его посылать с грамотным маркетингом и при качественном производстве.
Возвращался во дворец уставший, но донельзя веселый и даже задорно возбужденный. Дело сдвинулось. Уже полетели курьеры с распоряжениями, чтобы из свежего конфиската, изъятого у казнокрадов, немедленно выделили армейскому ведомству обещанный миллион.
Но я не был бы собой, если бы просто швырнул деньги в бездонную пропасть интендантского воровства: я потребовал поименный список чиновников, ответственных за распределение этих сумм, и ввел обязательные накладные ведомости — с личными подписями того, кто сдает казенное имущество, и того, кто его принимает.
Расписался? Взял на себя ответственность? Отвечай! Шаг вправо, шаг влево — плаха. На первое время, пока сориентируются с тем, как обходить строгие нововведения, может быть относительный порядок и уменьшение воровства.
А здесь, во дворце, ждала награда. Меня встречала самая красивая женщина Российской империи.
Частыми, широкими шагами я ступал по наборному паркету Зимнего дворца. Ловил себя на мысли, что для такого крупного человека, привыкшего стремительно передвигаться (особенно в те счастливые дни, когда проклятая болезнь отступала), этот дворец слишком мал. Сущий теремок!
Нужно, просто необходимо в самое ближайшее время начинать масштабное строительство. Негоже русскому императору находиться в столь скромном, если не сказать убогом, жилище. Дворец — это зримый показатель могущества государства. Это понимают правители в эту эпоху, да и в покинутом мной будущем размер и богатство дома всегда оставались первейшим мерилом успешности человека.
Гвардейцы из роты почетного караула, видимо, издалека заслышали мою тяжелую поступь и ритмичные удары трости о пол. Двери в мою новую спальню распахнулись синхронно и бесшумно. Я вновь на несколько дней поменял свои покои — хоть и не чувствовал сейчас прямой угрозы заговора, но, как говорится, береженого Бог бережет. Паранойя в моем ремесле — лучший телохранитель.
  
Вихрем я ворвался в почивальню, на ходу скидывая с себя тяжелую, подбитую соболем шубу, на которой еще искрился нерастаявший уличный снег. Грета, теперь негласная личная служанка Марии Кантемир, которая успевала прибираться и в моих покоях, чудом успела подхватить тяжелую верхнюю одежду, не дав ей упасть на паркет.