Промышленная революция (СИ)

Под навесом повисло гробовое молчание. Почти все сановники потупили взоры и уставились в затоптанный снег. Я бросил быстрый взгляд на Миниха. Будучи честным служакой, он всё же невольно отвел глаза. Я понял: и он грешит подобным делом. Жаль… хотелось все же иметь хоть кого-то в своем окружении, но с кристально чистой репутацией. Нет таких.
Просто в их системе координат никто не думает, что это воровство у государства. Логика железобетонная: если есть бесплатная рабочая сила в зеленом мундире, отчего бы ее не использовать на постройке личной дачи, обустройства поместья? Отношение к службе такое не только лишь в армии, везде. Кто чем заведует, тот считает, что это его, мол, государь посадил на кормление.
  
Я шагнул ко второй шеренге, ко другому десятку солдат.
— А вот это — краса и гордость! — тон мой резко потеплел. — Вышколенные, плечистые, усатые молодцы. Хоть сейчас делай из них показательные роты. Смотришь — душа радуется! Это те самые русские богатыри, при виде которых у любых европейцев пятки сверкать будут еще до того, как наши в штыки ударят. Это пять-семь лет кто служит. Кто и службу ведает, кто и здоров силой и разумом, увечий не много получил. Вот стандарт армии! Таким быть русскому солдату!
И, наконец, я подошел к третьей шеренге. Вздохнул. Стариков я собирался разнести в пух и прах, но, глядя на эти серые, изрезанные морщинами лица, почувствовал укол жалости.
— А эти… — я покачал головой. — Они свое отслужили. Но не годятся они больше ни для долгих форсированных переходов, ни для жаркого сражения. У одного суставы вывернуты, хромает. У другого руку тянет от старой раны. Третий вон, слышите, как сипит? Переболел чахоткой и задыхается на морозе.
Мой внутренний голос человека из XXI века язвительно шептал: «Да если бы у меня здесь был рентген или простейший аппарат УЗИ, я уверен, что всю эту шеренгу немедленно упекли бы в стационар на долгое, мучительное лечение. У них же легкие в рубцах, а суставы стерты в порошок!»
Но вслух, для людей XVIII века, я сказал иначе, жестко и прагматично:
— Зачем мы держим подобных людей в строю? Кого мы пытаемся обмануть бумажной численностью полков? Они съедают провиант, им шьют мундиры, им платят жалованье. Но в первом же серьезном марш-броске они упадут замертво на обочине, став обузой для обоза. А если дойдут до поля боя — не выдержат ни штыкового удара, ни отдачи от тяжелой фузеи. Зачем они нужны армии, господа министры? Жду ответа!
Понятно им было, что вопрос прозвучал риторический, не требующий ответа, так, для красоты речи сказанное. Хотя пусть напрягут мозги, да прочувствуют мой эмоциональный позыв. Не нужны нам в большом числе такие старики. Вот те, кому лет так сорок, нужны в некотором числе, как инструкторы.
Но только на оплате, чтобы и семьи могли они завести и здоровые были чтобы, службу знали от и до. И тогда будет чему им научить молодняк. Дедовщину бы немного сбавить введением инструкторов, а не отдавая судьбу новобранца на откуп старослужащему, иначе… Это просто ужас. И даже смерти, которые списываются под санитарные потери. Это одна из причин, почему солдаты бегут из армии даже в то время, когда Россия активно не воюет.
— Вот потому-то я и говорю, господа! — мой голос звенел, разрывая морозную тишину, и я уже не пытался скрыть клокочущих внутри эмоций. — Если через пятнадцать лет беспорочной службы мы будем отпускать солдата на волю, пока он еще в силе, пока способен растить детей, пахать пашню да жонку мять на сеновале — то и в России прирост людской будет! А мы с вами получим надежный, обученный резерв. Если, не дай Бог, такая навала, как тяжелая война со шведом или турком, вновь придет на наши земли, мы этих мужиков вмиг призовем. Разве долго будет поставить таких ветеранов под ружье, если вдруг не станет хватать молодых? Да в один день встанут!
Я обвел взглядом замерзших министров, рублеными жестами подчеркивая каждое слово.
— А если мы дадим каждому уволенному в запас не только вольную, но еще и корову из казны, да по пятьдесят рублей подъемных, чтобы дом срубил, топор с пилой и косой купил? Мы же с вами тогда заселим на сотни верст от рек те пустующие земли, которые поныне зверьем да бурьяном полнятся! Кому-то еще нужно здесь объяснять, что при таком законе солдаты перестанут бежать из армии на Дон или еще куда подальше?
Я почти кричал. Мне, человеку из другой эпохи, было искренне, до зубовного скрежета непонятно, почему эти очевидные макроэкономические истины не видны людям, управляющим государством.
Я помнил страшные цифры. Перед Полтавой, да и после нее, из действующей армии дезертировало до тридцати процентов всего личного состава! Может и больше. Ведь полковники и генералы явно скрывали истинные цифры бедствия. И не зря Петр Великий так разозлился на донских казаков.
И ладно бы они просто бежали к казакам — хотя и в этом для государства мало радости. Но ведь другие, отчаявшись, уходили прямиком в разбойники, сбивались в дикие ватаги. Многие находили себя в старообрядческих общинах, в большинстве начинавших представляться мне, как секты. И немалые массы людей, здоровых и крепких мужиков вываливались из армии и экономики. Катастрофа, на самом деле, одна из, которой можно было избежать.
И уходили они со всем казенным обмундированием, с ружьями, порой прихватив еще и амуницию спящих товарищей, чтобы продать всё это и хоть как-то прокормиться. Убегали от безысходности, потому что служба до самой смерти или увечья — это хуже каторги.
— А будут ли столь массово бежать люди, — уже тише, проникновенно продолжил я, — если каждый рекрут будет четко понимать: нужно потерпеть? Годик, пять, пусть даже десять лет. Потерпеть, не подставлять лоб под пули зазря, но служить честно. Ведь у человека появится главное — Надежда! Надежда, что срок выйдет, и он получит волю и состояние, что для крестьянина превеликое — пятьдесят рублей для рядового, семьдесят рублей для сержанта. А если к этому выходу привязать еще и качество выслуги — как добре служил тот или иной демобилизованный, не имел ли взысканий, то и дисциплина взлетит до небес, особенно у тех, чья служба будет клониться к закату. Демобилизованный — это отпущенный из армии.
Я высказал им всё это, глядя в растерянные лица. Но я озвучил лишь половину своего плана. О самом главном, о тектоническом сдвиге, который я закладывал под самую основу этого государства, я благоразумно промолчал.
Моя внутренняя математика была пугающей и прекрасной одновременно. Когда регулярная армия состоит более чем из двух сотен тысяч человек… За какие-то тридцать лет, что и исторической перспективе не так и много, из этой армии смогут выйти на покой, обзавестись семьями и землей сотни тысяч — а с семьями и под миллион! — крепких, вооруженных, знающих цену дисциплине людей. Свободных землепользователей. Мужиков, навсегда не обремененных крепостничеством.
Это будет совершенно новое сословие, своеобразное русское йоменри, выпестованное в казармах. Монолитная опора Государства Российского и лично трона императора, независимая от капризов родовитого боярства и дворян.
Эти ветераны будут искренне счастливы и благодарны за то, что сделала для них корона. А те пятнадцать лет муштры, которые поначалу казались им невыносимым адом, со временем сотрутся, обрастут героическими байками. Ибо человеку свойственно помнить хорошее, вымарывая из памяти голод и порки.
Я резко отвернулся от них, подошел к походному столу, где дымился странный самовар, непривычной глазу формы, и выхватил у Бестужева из рук заранее подготовленный указ. Развернул плотную бумагу, придавил края тяжелой медной чернильницей, чтобы не трепал ветер.
  
— Бумагу подписывайте, господа! Прямо здесь и сейчас, — приказал я ледяным тоном, указывая на нижний обрез листа. — Но если есть кому что сказать супротив — говорите немедленно. Чтобы после в кулуарах не было шепотков, будто я принудил вас к этому силой. Либо сейчас, либо более рты свои по этому поводу не смейте открывать!
Повисла звенящая пауза. Было слышно лишь, как ветер треплет флаги на вышках, да переступают с ноги на ногу замерзшие ветераны в шеренгах.