Промышленная революция (СИ)

Я обвел всех тяжелым, немигающим взглядом.
Елизавета Петровна, сидевшая по правую руку от моего пустого кресла, вспыхнула. Её красивые, но пока еще по-детски пухлые губы презрительно искривились. Она окинула Марию Кантемир уничтожающим взглядом с ног до головы, явно собираясь сказать какую-то колкость по поводу отсутствия тяжелых колье на шее «выскочки». Я прямо видел, как ядовитое слово уже вертится на её языке.
  
— Ваше императорское величество, — вунисон сказали два чиновника, резко поднявшись со стульев.
И Лиза было дело… Но я не дал ей открыть рот.
— Доброе утро, семья, господа, — прогремел мой голос, отражаясь от сводчатого потолка.
Я подвел Марию к столу. Слуга тут же, роняя стулья, бросился пододвигать кресло по левую руку от меня — место, традиционно предназначенное для особ исключительно императорской крови.
— Корней! — рявкнул я, не садясь.
Из-за моей спины тут же вынырнул Чеботарь. В руках он держал плоскую бархатную коробочку. Я взял её, щелкнул замком. На алом шелке ослепительно сверкнуло тяжелое колье из чистейших уральских изумрудов, оправленных в белое золото — работа лучших петербургских мастеров, которую я тайно заказал еще неделю назад.
Я встал позади обомлевшей Марии, лично надел холодное сверкающее чудо на её изящную шею и застегнул замочек. Изумруды идеально подчеркнули глубину её темных глаз и белизну кожи.
— Вот теперь, душа моя, твой наряд завершен, — громко, чтобы слышал каждый в этой комнате, сказал я. Затем я поднял глаза и в упор посмотрел на Елизавету. — Не правда ли, Лизавета, Марии Дмитриевне необычайно идет этот скромный дар её императора?
Лизка побледнела, сглотнула и, опустив глаза в свою тарелку, покорно прошептала:
— Истинная правда, pater. Необычайно идет.
Я удовлетворенно кивнул и опустился в свое кресло. Завтрак начался. И теперь ни у кого за этим столом не было сомнений, кто сидит по левую руку от царя.
Я выдержал паузу, давая возможности попыхтеть в негодовании Лизу. А потом еще раз щелкнул пальцами и в столовую внесли другие драгоценности. Все женщины, девушки, сидящие за столом были одарены похожими, как у Маши, украшениями.
— А теперь, господа, пройдемте в кабинет, — сказал я Миниху и Девиеру, когда мы насытились и даже выпили кофе. — Елизавета, на тебе развлечь Марию Дмитриевну.
— Мамой называть? — съязвила дочка.
— Нет. Но я вот подумываю… а как там у персидского шаха? Не нужна ему еще одна наложница в гарем? Такая златовласая, да скорая на язык, — сказал я, насладился шоковым состоянием дочери и пошел в кабинет, работать.
Сегодня у меня обсуждение наброска плана развития Петербурга, обновленного, потом международная повестка. Уже начала появляться реакция от соседей и других держав на то, что я выжил и что начал бурную деятельность. Начали европейцы суетиться, наверняка не понимая, что у меня на уме. Ну и правильно… Сюрпризом будет.
От автора:
Ностальгия по СССР — это ностальгия не по утраченному прошлому, а по утраченному будущему. Попытка понять, а что если… Попаданец в Горбачева в 1985 году.  https://author.today/reader/388498/3585418
  
Глава 12
 
Вена.
24 февраля 1725 года.
За тяжелыми, обитыми тисненой кожей дверями венского Хофбурга, в залитых светом бесконечных анфиладах, уже зарождалась упоительная суета. Столица Священной Римской империи готовилась к грандиозному балу.
В воздухе витал сладковатый аромат жженого воска, пудры и дорогих французских и кельнских духов, отовсюду слышался приглушенный смех фрейлин, шелест тяжелых шелков и звон настраиваемых клавесинов. Весь двор пребывал в том радостном, предвкушающем оцепенении, которое всегда предшествует большому торжеству.
Украшались комнаты, давались наставления камердинерами лакеям. Все должно быть идеально, как обычно, но даже лучше. Это ведь демонстрация и величия дома Габсбургов и самой империи. Много будет приезжих, обязательно с каждого курфюршества кто-то да прибудет на первый весенний бал.
И трое мужчин, собравшихся в полумраке императорского кабинета, с превеликим удовольствием отдали бы сейчас дань вину, музыке и красивым женщинам. Вот только неумолимое колесо истории провернулось так, что именно сейчас, в эти минуты, от них требовалось выковать единую, железобетонную позицию по важнейшему для Австрии вопросу. Назревал кризис, требующий немедленного ответа. И эта необходимость заставляла безжалостно отринуть пустые светские хлопоты.
Они сидели. Одно это уже было беспрецедентно: император даровал двоим своим собеседникам исключительную привилегию не стоять в своем присутствии, тем самым подчеркивая крайнюю степень доверия и небывалую тяжесть момента. Три человека, абсолютно чуждые друг другу по духу, крови и темпераменту, соединенные в этой комнате лишь одной целью — вершить судьбу Европы.
В центре, утопая в роскошном, расшитом золотой нитью мягком кресле венецианской мануфактуры, восседал Карл VI. Истинный Габсбург, живое воплощение многовекового наследия своей крови.
Его массивная, выпирающая вперед нижняя челюсть — знаменитая фамильная печать — казалась настолько тяжелой, что, того и гляди, готова была безвольно упасть на заметно округлившийся в последнее время живот. Эту физиологическую особенность, пугающую простолюдинов, сами Габсбурги упрямо считали признаком высочайшей породы и божественной избранности. Другие шептались, что это признак кровосмешения и уродства.
Широко посаженные, неестественно выпуклые глаза императора смотрели на мир с холодной надменностью, резко контрастируя с маленьким, нелепо вздернутым курносым носом.
Ни одна женщина в здравом уме — если только ею не двигала отчаянная жажда монарших милостей — не назвала бы этого человека красивым. Однако самого Карла это совершенно не заботило. В своем разуме он был подобен небожителю. Он искренне верил, что Габсбурги — это пришельцы из высших сфер, раса господ, которых сам Господь отметил этой печатью, выделив из толпы смертных.
Спроси императора и его семью, кто предки столь именитого рода? Так назовут и Геракла с Ахиллесом — и то, чтобы не быть богохульниками и не утверждать, что от Зевса — или назовут родственниками самого апостола Петра — это чтобы вновь не быть богохульниками и не утверждать, что потомки Христа. Ну а как же иначе, если Габсбурги правят половиной Европой?
Справа от монарха, ближе всех к его августейшей особе, располагался человек совершенно иной породы. Это был уже настоящий красавец — блистательный принц Евгений Савойский. Первый полководец Империи. Несмотря на то, что его давно нельзя было назвать юношей, он выглядел пугающе свежо и моложаво, источая ту первобытную мужскую привлекательность, перед которой безоговорочно капитулировали бы женщины. Если только Евгений захотел бы.
Рослый, с широким разворотом плеч, по-военному подтянутый, он не изнурял себя ежедневными физическими упражнениями, но природа вылепила из него идеальный образец воина. Время не властвовало над ним: этот гений войны не терял ни своей стати, ни бульдожьей хватки, ни удачи, которая всегда шла с ним рука об руку.
Принц Евгений всего несколько месяцев назад вернулся из австрийских Нидерландов. Вернулся, привезя с собой как триумфальные известия, большой обоз экзотических товаров из Индии и Китая, так и новости пугающе тревожные.
Обычно Савойский напоминал взведенный курок или гончую, готовую в любую секунду сорваться с места и с ледяным спокойствием крушить врагов Империи. Казалось, в мире нет силы, способной заставить его дрогнуть. Но сегодня, в тенях этого кабинета, в его осанке сквозило едва уловимое напряжение. Становилось ясно: по ту сторону границ затаился враг, чья тень заставила насторожиться даже бесстрашного принца.
  
Третьим в этой компании был человек, без которого не могла обойтись ни одна серьезная политическая игра в Священной Римской Империи — верховный канцлер империи Филипп Людвиг фон Синцендорф.