Промышленная революция (СИ)

Я говорил это, и голос мой не дрожал, звучал по-царски уверенно и властно. А вот внутри всё глухо содрогалось.
Расстаться? Минимум на полгода, а то и на год, учитывая скорости здешних путешествий? Это будет тяжелейшим испытанием. Я только-только начал находить в ней отдушину.
Но, черт возьми, сопли жевать некогда! Моя цель — не комфортная жизнь с красивой любовницей. Моя цель — величие России, жестокая работа над историческими ошибками. И я обязан сделать то, что в будущем превратит мою страну в подлинную культурную столицу мира.
  
Если трезво оценить нынешнее развитие нашей культуры, можно прийти в ужас. Кунсткамера с заспиртованными уродцами, двухголовыми телятами и зубами, которые Петр лично рвал у подданных — это, конечно, забавно. Шокирует, но завлекает. Вот только это разве уровень великой европейской державы? Нет. Общий культурный уровень нации банка с формалином не повышает.
Возникает резонный вопрос циничного экономиста: а зачем вообще тратить миллионы на картины, когда нам нужны пушки и мануфактуры?
А затем, что культура — это и есть политика! Это та же экономика. Это знаменитая «мягкая сила». Петербург моего будущего не даст соврать: колоссальный, неиссякаемый туристический поток, который будет кормить Северную Пальмиру веками, держится именно на Эрмитаже и дворцах. Любой иностранец, который приедет в Россию, зайдет в наш музей и оставит там монету — это копеечка в казну.
И сколько уезжают из Петербурга, да и из Москвы последнего времени под впечатлениями, может и влюбленными в эти города? А это влюбленность и в Россию.
Но главное даже не деньги. Главное — отношение к нашей стране. Когда у тебя в столице висят подлинники Тициана, Рембрандта и Рафаэля, на тебя смотрят иначе. Меньше европейского снобизма. Меньше презрения к «диким московитам». Меньше агрессии. Культура создает имидж просвещенной империи, с которой нужно вести дела, а не воевать.
Особенно это начинает проявляться в нынешнем столетии. Каждый монарх за правило будет брать, что нужно что-то культурное, чтобы показать свою образованность. Лучшие дворцы будут, или уже, строиться.
Кто знает, может, эта самая культура и европейский лоск в будущем предотвратят какую-нибудь из войн? Из тех войн, что будут невыгодны и разорительны для России.
Ну, а те войны, которые нам будут «нужны»… те мы развяжем сами. Без всякого стеснения. Но с красивым, культурным лицом.
— Я не хотела бы тебя покидать… — соблазнительно дрожа пухлыми губками, прошептала Маша. — Не сейчас, когда только-только стала вновь обретать.
Я притянул её к себе, усадил на здоровое колено. Тотчас же почувствовал, как сквозь плотную ткань халата моё мужское естество дает о себе знать, властно требуя своего.
— Не раньше, чем через три недели ты уедешь, — хрипловато ответил я, зарываясь лицом в её пахнущие травами волосы. — Пока я не согрешу с тобой по-настоящему, никуда не отпущу, слышишь?
— Скорей бы уже, — вырвалось у Маши и она в стеснении прикрыла ротик ладонью.
А потом мы задорно рассмеялись. Я сказал две недели? Пять дней бы выждать.
Если бы не чувство долга, не та колоссальная ответственность, которую я физически ощущал перед Россией, да не инстинкт самосохранения — прямо сейчас я бы плюнул на всё и сделал то, чего так яростно требовало мое оживающее тело. Но нет. Еще совсем недавно я был одной ногой в могиле. Как отреагирует моя многострадальная мочеполовая система на резкий всплеск страсти и физические нагрузки, я не знал.
Рисковать всем ради минутного блаженства было глупо. И доктор сказал, что нельзя, хотя и сам он почти уверен, что я лгу и уже давно с Машей делаю то, что должен Петр Великий.
Только вчера Блюментрост с превеликой осторожностью снял дневной катетер. На ночь, правда, эту мерзкую трубку всё равно приходилось вставлять, но теперь я делал это самостоятельно. И только тогда, когда Маша крепко засыпала — мне, императору всероссийскому, было чертовски стыдно представать перед красивой женщиной с такими унизительными медицинскими приспособами.
Хотя у меня крепло стойкое подозрение, что эта хитрая молдаванка только притворяется спящей, ровно дыша в подушку, чтобы не смущать мою мужскую гордость. Так или иначе, если днем у меня уже получалось контролировать свое тело и не увлажнять штаны непроизвольным подтеканием, то ночной контроль мне пока еще не давался. Нужно было время.
— Сегодня завтракать отправишься со мной. Представлю тебя своей семье, — принял я, наконец, волевое решение, слегка похлопав её по бедру.
Мария Дмитриевна так и подскочила с моего колена, словно ужаленная.
— Так что же ты сразу не сказал, государь⁈ — она начала испуганно метаться по моей необъятной спальне. — Мне же нужно достойно выглядеть! А то Елизавета Петровна обрушится на меня за неопрятность! Съест и не подавится!
— Я ей обрушусь! — усмехнулся я, с удовольствием наблюдая за её грациозной суетой. — Царевна нашлась. Пусть только попробует.
— Ну, не скажи. Если она что скажет, то клеймо на всю жизнь повесить может, язычок у нее вострый… — бормотала Маша, лихорадочно выискивая глазами колокольчик, чтобы позвать прислугу.
Вскоре в спальню вплыла Грета. Обычно хмурая и строгая немка сегодня выглядела до неприличия счастливой и глуповато улыбалась. Причину этой сияющей физиономии моей, как оказалось, весьма верной служанки, я знал отлично.
Вчера вечером мой верный пес, гвардеец Корней Чеботарь, мялся в дверях, краснел, бледнел, но всё же испросил у меня дозволения «помять сию немецкую бабенку». Выражался он, конечно, не так, а долго и путано распинался про «сердечную склонность» — вплоть до того, что чуть ли не просил у меня её руки. Но, судя по помятому, но счастливому виду Греты, «помял» он её ночью знатно и весьма умело.
Так что теперь присутствие полураздетой Марии Дмитриевны в покоях императора не вызывало у характерной и своевольной служанки ни капли былого осуждения или даже ревности. Женская солидарность расцвела пышным цветом.
Вскоре я с легким раздражением, но и с изрядной долей умиления наблюдал, как две женщины спорят, прикладывая к Маше разные платья, и бурно обсуждают, какие украшения лучше всего надеть к царскому столу.
— Византийские драгоценности не надевай, — веско вклинился я в их щебетание. — Не подчеркивай свое происхождение сегодня. Ты идешь со мной не как молдавская княжна, а как моя женщина.
— Как скажешь, Петр Алексеевич… Но тогда что же мне надеть? — расстроенным голосом спросила Кантемир, перебирая содержимое своей шкатулки.
— Это тонкий намек на то, что я тебе еще ничего путного не подарил? — с деланной серьезностью, сдвинув брови, спросил я.
— Нет! Нет, ни в коем разе, государь! — явно испугалась Маша, тут же отдернув руки от шкатулки. — Дома у меня есть и другие украшения, просто они здесь не к месту…
Я мысленно улыбнулся. Ведь я уже говорил ей, что на дух не переношу меркантильных женщин. Настоящий мужчина должен сам хотеть одаривать свою женщину, не по её указке или нытью, а по велению собственной души. И умной является та женщина, которая грамотно, изящно и совершенно ненавязчиво подведет мужчину к этой мысли так, что он будет уверен: это его личная гениальная идея. Маша была именно такой.
Из-за всех этих примерок и споров мы опоздали на завтрак ровно на десять минут.
Для любого придворного это было бы катастрофой. Но я — император. Императоры не опаздывают, они задерживаются.
Я предложил Марии свой локоть. Она робко оперлась на мою руку, я почувствовал, как слегка дрожат её пальцы. Выйдя из покоев, мы неспешно, под гулкий стук моей трости и щелканье каблуков преображенцев, отдающих честь, пошли по анфиладе дворца к Малой столовой.
  
Когда тяжелые двустворчатые двери распахнулись перед нами, гул голосов в зале разом стих. Тишина повисла такая, что было слышно, как звенит серебряная ложечка, выпавшая из чьих-то пальцев.
За длинным, богато накрытым столом сидела моя семья. Мои дочери — Анна и пятнадцатилетняя Лизка, Наследник, Наталья Алексеевна. Еще сегодня я пригласил с нами завтракать Миниха и Девиера. Появление императора под руку с официальной фавориткой на семейном утреннем трапезовании было сродни разрыву бомбы.