Лекарь для хана (СИ)

Тогрул подался ближе, но поймал пустоту.
Я отпрянула еще до того, как его руки успели сойтись на моей талии.
— Нет. Дай-таки подумать, ага.
— Ну, хорошо, – неожиданно согласился «жених». – Будь по-твоему. Думай, Алия. Да только недолго!
На этот раз передразнивать либо демонстрировать силу он не стал. Как и догонять. Лишь проводил цепким взглядом, позволив мне уйти к телеге.
    
Глава 27
 
Я ввалилась в телегу, едва не запутавшись в собственных ногах, и резко дернула полог. Внутри сразу же сделалось темно и до тошноты неуютно. Вдобавок ко всему меня и так колотило: то ли от ночного холода, успевшего пробраться под одежду, то ли от свалившегося на голову предложения.
Так быстро мою судьбу еще никто не решал. Хасан и тот тянул месяц со смерти деда, прежде чем от меня избавиться.
Тогрулу же понадобился день.
Вот же торгаш чертов... Я в его глазах была лишь очередным приобретением, способным скрасить для него кочевую жизнь. И отказывать себе в удовольствии он вряд ли станет, как и дожидаться моего согласия.
При таком раскладе нужно было уходить. Да только как? И куда?
С ослепшей девчонкой на руках, уставшими, без вещей и еды, без лошадей и без Ветерка. Даже если нам с Гульнарой удастся покинуть караван, забрать коня из-под десятков взглядов я не смогу.
Но не это пугало больше всего.
Степь – вот что с недавнего времени стало моим главным кошмаром. И Тогрул это знал, делая свое предложение. Но, будь вместо меня настоящая степнячка, опозоренная побегом из дома, как он решил, – такая согласилась бы охотно. А то, что он приписал нам с Гульнарой позор... Что ж, делом для ставок это было редким, но все же обыденным.
Сбежавшими невестами никого ведь не удивишь: ни в моем веке, ни в этом. Одно только тут не вязалось: почему караванщик высмеял мою правду об Айше? Почему не выслушал?
Чтобы хоть как-то успокоиться, я в темноте пробралась к Гульнаре и по привычке начала щупать ей пульс, лоб, грудную клетку. Дыхание у нее было ровным и глубоким. Умай со своими травами постаралась на славу, подарив ей крепкий сон.
Стоило мне подумать о хозяйке телеги, как полог полетел в сторону.
Внутрь ворвались дрожащие полоски света от костров, а вместе с ними и прежние запахи дыма, овчины и зажаренного мяса.
Умай забиралась молча. По тому, как плотно были сжаты ее губы, как в глазах метались искры от гнева и непролитых слез, до меня дошло: она уже была в курсе. Но за ее злостью я вдруг разглядела нечто иное: безмерную, вековую усталость женщины, чей мужчина присмотрел себе новую игрушку.
Может быть, для этого времени подобное и считалось нормой, но легче от того не становилось.
— Так ты знаешь?
Умай обернулась на мой вопрос. Посмотрела так, будто я была пустым местом.
— Всевышним клянусь, я этого не хочу, – быстро добавила я, пытаясь пробить ее броню.
— Все так думают, а потом привыкают.
Не о себе ли она говорила?
В этом коротком «привыкают» слышались скрип телеги, горечь и обида.
— Я не привыкну. Не хочу, – настаивала на своем я.
— Нет, Алия, – равнодушно начала Умай. – Ты вскоре сама захочешь, – она горько усмехнулась, не глядя на меня. – Он в дом тебя возьмет, к теплу да сытости приучит. Сперва, если глупая, будешь плакать, а потом, три луны тебе даю, терять все это побоишься. Привыкнешь.
— Мне это не нужно, – я подалась ближе, нарушая ее личное пространство. – Ты только послушай!
Пытаясь поймать ее взгляд, я подставила лицо под те жалкие крохи света, что пробивались сквозь щели.
— Посмотри в мои глаза. Видишь? Разве бывают такие у простой кыз из степи?
— Глаза как глаза. И что с того?
— Ты ведь слышала о внучке Тайду-бека?
— Об Айше-хатун? – неожиданно подхватила Умай. – О той, которую называют двуликой?
Я едва не подпрыгнула, получив такую реакцию. Неужели меня наконец-то признают!?
— Так вот… перед тобой она! – выдохнула я.
Но Умай отвесила мне долгий взгляд, всмотревшись в глаза. Правда, не для того, чтобы согласиться, скорее, чтобы найти в них признаки помешательства. А потом, покачав головой, она разочарованно отвернулась, принявшись поправлять тюфяк.
— Ложись. Спать будем.
— Да постой же! Ты не веришь?!
— Чего привязалась? Аль не понимаешь: говорить с тобой не могу – на душе гадко. – Она скривилась. – На свое место ступай!
– Дай мне зеркало! – неожиданно потребовала я.
— Да что ж тебе…
— Дай, апа, – перебила ее я. – Прошу. Мне очень надо!
Умай ругнулась, но в сундук таки полезла. Видно, хотела поскорее отделаться от «полоумной».
— Бери!
В мои руки лег холодный диск полированной меди.
Я рванулась к самому пологу, ловя скудный желтоватый свет костра. Приблизила зеркало к лицу, затаив дыхание. И обмерла.
Мои глаза… они изменились.
Глубокий черный цвет, что был с рождения, исчез. Гетерохромия не испарилась совсем, но стала частичной, почти незаметной для беглого взгляда. Теперь оба глаза казались голубыми, и лишь на правом над зрачком расплывалось рваное пятно, похожее на чернильную кляксу в воде.
«Такое тебя не портит...» – вспомнились мне слова Тогрула.
Так вот что он видел. И все они…
— Это что? – лепетала я, раз за разом щурясь и моргая. – Что такое...
Странно было лишиться черты, из-за которой мне доставалось столько проклятий. Я год мечтала быть «нормальной», вписаться в новый мир, а сейчас почувствовала себя голой.
И как именно это произошло? Понятно, что в момент транса, но как?!
Наблюдая за мной, Умай подошла сзади. Подхватила меня под локоть, а второй рукой осторожно забрала зеркало.
— Будет тебе, – она явно решила, что у меня помутился рассудок от страха перед Тогрулом. – Иди спать, бедная. И не бойся.
Ее дальнейший монолог только подтвердил догадку: женщина принялась расписывать достоинства моего будущего мужа.
— Если характер припрячешь, жить будешь богато и сытно. Не так, как я… Пусть я и вторая жена, да пустая. Видишь? – ее рука легла на плоский живот. – Нет у нас с ним детей, Всевышний не дал. Потому он меня и водит за собой, как вьючную скотину. Так где-нибудь оставит, когда совсем надоем. Но ты себе такого не жди. По тебе вижу, что ты справишься: сильная и телом крепкая…
— Чем крепкая?
Что за чепуху она мне несла?
Ужас заложил уши: я не могла бытьАлией! Не могла стать «третьей женой» какого-то караванщика!
Я в панике бросилась к Гуле.
— Вот полоумная! – вскрикнула Умай. – Оставь ее!
Но я уже тормошила Гульнару, вглядываясь в ее невидящие глаза.
— Гуля! Гульнара, очнись! Скажи мне, как меня зовут? Кто я? Ну же, скажи!
Девчонка что-то замычала, пытаясь оттолкнуть мою руку. Сквозь сонную одурь она пробормотала самое страшное, что мне довелось услышать:
—Ты… ты Алия, – и снова обмякла, проваливаясь в забытье.
— Ай, Гуля!
— Прекрати сейчас же! – Умай силой оттащила меня, прижимая к себе железной хваткой. – Хочешь реветь – реви здесь, при мне. Наплачься вдоволь: ночь все спрячет.
Она уткнула мое лицо в свое плечо, пахнущее костром и горькими травами.
— Да, поплачь, кыз. Поплачь, моя хорошая, но там, – ее рука указала на выход, – там учись улыбаться.
  
Глава 28
 
Прошло семь дней с тех пор, как мы с Гульнарой попали в караван…
В первую ночь, получив предложение от Тогрула, я уснула лишь благодаря усталости. Освободившись от Умай, сделала то, чего она и хотела – вернулась на тюфяк. Провалилась в тяжелое беспамятство, которое сложно было назвать отдыхом.
Да и разбудили меня еще до рассвета – Умай постаралась.
  
Несмотря на ранний час, я встречала пробуждение с благодарностью: только до общего подъема можно было спокойно умыться и справить нужду, не опасаясь посторонних взглядов. А к жизни на виду внутри каравана я еще не привыкла.
С первыми лучами солнца караван сразу же трогался в путь. И ритм держал медленный, подстраиваясь под верблюдов.