Лекарь для хана (СИ)

Вели провожатые не к самому краю, а к условному кольцу, за которым жил простой люд. Пока что я считалась родней бека, потому уж совсем далеко от центра меня не отселили, да и личную юрту не отобрали. По местным меркам она даже была неплохой, но и не та, что при жизни деда: обитая изнутри шелком, удобная, теплая, просторная. Ее месяц как прибрала к рукам Саида.
Курган деда еще не порос травой, а невестка уже принялась наводить свои порядки – вести себя по-хозяйски. И при таком слабом беке, которым стал мой брат, управы на нее не было.
  
Там же, в старой юрте, хранилась и часть моего приданого: несколько сундуков с золотом, серебром, посудой, драгоценностями и тканями. Саида в них нос еще не совала, но только и ждала удобного часа...
Подведя к юрте, нокеры не ушли. К моему разочарованию, приросли по обе стороны от входа. Ничего поделать с этим я не могла: вряд ли мою персону впредь оставят без круглосуточного надзора.
Подняв войлочное полотно, служившее дверью на лето, я прошмыгнула внутрь.
В нос тут же ударила привычная смесь запахов, в разы острее, чем в жилище брата, которое он занимал на период приезда Тайдулы-хатун. Пахло копотью от очага, поставленного в центре, горелым жиром, шерстью и землей. Хоть пол и покрывали циновки, а поверх лежали старые ковры, в низине, куда кочевье перебралось за три недели до смерти деда, постоянно тянуло сыростью.
Внутри ждала Гульнара – подруга детства и единственная служанка, оставшаяся со мной с уходом старого бека.
Сидев до того у очага, замешивая тесто для лепешек, она тут же подскочила. Глаза у нее были красные, ресницы слиплись от слез.
— Айше-хатун!
— Все хорошо! Не реви. Ничего мне не сделали, как видишь.
— А будет-то что?!
Ее молоденькое лицо перекосило от подступающих слез, но я покачала головой.
— Да хватит тебе. Давай лучше печь лепешки. Я хочу есть.
Это утро вымотало меня до предела. Пусть своего я не добилась, но не морить же теперь себя голодом.
Вымыв как следует руки – привычка, которую я навязала и своей служанке, – я присела напротив.
— Давай, госпожа.
Она уже собиралась что-то спросить, но я опять не позволила.
— В тишине посидеть хочу, Гуля. Подумать…
Девчонка послушно замолчала, и вскоре в юрте раздавался лишь ровный звук ее ладоней по тесту. Я украдкой посматривала, как она лепит круглые лепешки, взялась за готовку сама, и невольно завидовала – до чего же легко ей отвлечься делом. Мне же, сколько ни занимай руки, такого покоя было не добиться. Мысли в голове не умолкали, разве что думать становилось чуть легче.
Но, засмотревшись на слаженную работу служанки, я таки не сдержалась – неожиданно взвизгнула, почти как Саида. И, не подавив эмоции, вовсе рассмеялась: громко, нервно. Как в те первые месяцы, когда меня занесло во всеэто: когда я еще не понимала, где нахожусь, и не верила, что это не сон.
Прикрыв рот ладонью, я оборвала смех, но Гульнара уже с опаской косилась в мою сторону. К подобным «представлениям» она привыкла и никак не комментировала.
— Да ты не отвлекайся. Это я так: лицо Саиды вспомнила. Вот она бесновалась сегодня.
— Расскажи, Айше!
— Потом, Гуля. Потом…
Мои оправдания она вряд ли приняла всерьез, но к работе вернулась. Я же снова накрыла рот перепачканной в муке ладонью, чтобы не хохотнуть. Несмотря на то, что здесь мне пришлось прожить без малого год, происходящее по-прежнему не укладывалось в голове. И в такие моменты, как этот, когда простой быт степной ставки казался кадром из какого-то исторического фильма, я редко могла сдержать истерику.
Да, я постепенно училась контролировать себя. Но все же…
Поверить в то, что окружающая обстановка реальна, как и эти люди, получалось лишь отчасти.
В этом мире, точнее, в этом времени, я была чужой.
Можно сказать, что я сюда попала... Одному Богу или кому там еще было известно, как именно и что со мной случилось. Но, уснув в своем времени, решившись на сложную операцию, я очнулась не в больничной палате, а здесь – посреди бескрайних степей, в ставке влиятельного бека Золотой Орды.
Впрочем, никакого названия «Золотая Орда» тогда не существовало.
Улус Джучи – так называли это кочевое государство. Я вспомнила это с уроков истории.
И моего настоящего имени тут тоже не было... Не было и Демидовой Алины Ивановны сорока лет отроду: терапевта городской больницы номер три, хорошего специалиста с чутьем, но слабым здоровьем, с подкосившим меня раком мозга.
Никакой Алины...
Только Айше.
  
Глава 3
 
Покончив с готовкой, мы с Гульнарой прибрались, вымыли руки и сели за «стол» – прямо на пол, как тут было принято.
К этому я уже привыкла.
На середину плотной скатерти она поставила общую тарелку-поднос: большую, сделанную из дерева, где исходили паром горячие лепешки. К ним у нас нашлись глиняный кувшин с кумысом и чаша со свежей малиной. Ягоды здесь были редкостью – разбавляли степной рацион лишь летом и осенью, когда кочевье стояло ближе к низовью.
Ели мы молча, каждая со своим аппетитом.
Румяные лепешки пахли дымом, молоком и чуть-чуть землей. Вообще, мне постоянно тут мерещился этот запах, и отделаться от него не получалось, но и на вкус он не влиял. Кумыс хорошо утолял жажду, с терпким, чуть кислым привкусом. Я всегда пила его мелкими глотками: не ради того, чтобы растянуть удовольствие (радостей и развлечений в степной ставке было немного, особенно у меня). Просто от этого холодного напитка прояснялась голова.
Гуля по-прежнему украдкой посматривала в мою сторону. Ее распирало от желания заговорить, но она держала язык за зубами.
Добрая душа, моя Гуля… Единственная, кто по-настоящему ко мне привязан.
Я знала это точно. Видела.
Хотя… лучше бы осталась «слепой». И не замечала бы ни в ней, ни в остальных ничего: ни хорошего, ни плохого. Может, тогда все у меня сложилось бы иначе…
Мое положение при новом беке, Хасане, было шатким.
Казалось бы, с чего так?
Как в возрасте двадцати лет мне удалось настроить против себя целую ставку? Ведь к женщинам знатного происхождения в то время и при тех условиях относились сносно. Равными мужчинам мы не были, но и до дурости еще не дошло, когда нам бы закрывали рты и не считали бы за людей.
Один пример Тайдулы-хатун чего стоил!
Мать Великого хана вошла в историю сильной женщиной и соправительницей сына.
Хорошо то, что я кое-что о ней знала, плохо, что в силу своего характера впечатление Тайдула-хатун производила на меня двойственное. В ней удивительным образом сочетались доброта и жестокость, мужская хватка и женская хитрость, непокорность и умение подстраиваться.
Последнему стоило бы поучиться вдвойне. Однако вина за свалившиеся беды лежала не только на мне. Тут уж «спасибо» Айше – той самой Айше, что была здесь до меня.
Эта девочка родилась особенной.
У нас с ней была одна внешность, благодаря чему я не свихнулась в первые месяцы. Все же видеть себя в отражении, пусть и снова помолодевшую, в разы легче, чем если бы там оказался кто-то по типу Гульнары.
Хоть какой-то плюс…
И глаза у нас были одинаковые: правый – черный, левый – голубой. Такое привлекло бы внимание в любом веке, но в условиях, куда меня занесло, я успела проклясть свою гетерохромию. Повезло еще, что второй глаз мне достался именно голубой.
Да, черному приписывали дурные свойства: сглаз и прочую ересь, вплоть до того, что через него я смотрела на мир глазами духов земли. Голубой же считался символом неба – верховного божества тюркских и монгольских народов. И несмотря на то, что уже шла активная исламизация степи, старая вера тоже сохраняла позиции, смешиваясь с новой.
  
Так что сейчас меня берег самТэнгри. Но я бы не отказалась и от более материальной защиты.
Впрочем, искать покровителя внутри ставки не имело смысла.
Еще до моего появления Айше умудрилась нажить себе врагов. Мое же поведение в первые месяцы лишь усугубило ситуацию.