Команданте (СИ)

— Пять-шесть живьём взять бы, — сказал я. — Не резать сразу. Посадим на судно, будем расходовать постепенно. Свежая корова в трюме лучше, чем солёная мечта в голове.
Ратманов посмотрел на склон, где коровы лениво жевали траву.
— Верёвки у гребцов есть.
— Вот и отлично. Эй, ребята! — крикнул я к баркасу. — Двое с верёвками сюда. Попробуйте обойти вон тех, да без стрельбы. Живьём нужны. Живьём, дурни, не в суп сразу!
  
Матросы оживились. После недель кокосовой тоски даже перспектива бегать за коровой по тропическому склону казалась праздником. Двое гребцов выскочили из баркаса с концами, ещё один прихватил багор, будто собирался брать корову на абордаж.
Но сразу чего-то не заладилось.
Местные, до того лениво наблюдавшие за нами, вдруг всполошились. Один закричал, другой замахал обеими руками, третий бросился наперерез нашим гребцам. С разных сторон посыпалось одно и то же слово:
— Табу! Табу! Табу!
Матросы остановились.
— Ваше сиятельство! — крикнул один. — Они чего?
— Пока с ножами не бросаются — уже хорошо. Стойте, сейчас все разьясним.
Гавайцы продолжали махать руками, да так отчаянно, будто мы не коров ловить собрались, а как минимум стащить с неба солнце.
Через несколько минут от соседних судов привели американского матроса: худой, рыжеватый, с лицом человека, которого оторвали от выпивки ради чужой глупости. Он говорил по-английски, но медленно, с такими жестами, что даже Ратманов понял смысл раньше моего перевода.
— No touch cattle, sir, — сказал он. — King’s cattle. Kamehameha. Taboo. Big trouble.
— Что говорит? — спросил Ратманов.
— Говорит, коровы королевские, — перевёл я. — Король Камеамеа запретил трогать. Табу. Если полезем — будут большие неприятности.
Матросы с верёвками посмотрели на коров с обидой. Те, не понимая своего высокого политического статуса, продолжали жевать.
Я решил уточнить у нашегоу эрзац-переводчика:
— Разрешение кто даёт?
Бостонец показал вверх, куда-то в сторону королевского места.
— Камеамеа.
— Можно к нему?
Тот замялся.
— Король занят. Много людей. Много чужих судов. Надо говорить с Джоном Янгом.
— С кем?
— Джон Янг. Англичанин. Советник короля.
А вот теперь запахло настоящей политикой. На Нуку-Хиве надо было уговорить короля.
Здесь сперва надо было уговорить англичанина, чтобы тот разрешил уговорить короля.
Цивилизация, чёрт бы её побрал.
— Значит так, — сказал я. — Давайте доложим обстановку Ивану Фёдоровичу. Пусть решит, как тут поступить. Коровы никуда не денутся. Они, к счастью, дипломатией не занимаются.
Одна из коров на склоне снова замычала. Нагло, почти издевательски.
* * *
Крузенштерн хмуро выслушал доклад о коровах. Иван Фёдорович вообще умел слушать так, что любая хорошая новость в его присутствии превращалась в тыкву.
— Коровы есть, — сказал я. — Дикие, наглые, мясистые. Ходят почти рядом. Но под запретом короля Камеамеа.
— Значит, не трогать.
— Я и сам не люблю начинать отношения с королём с кражи скота.
— Это радует, хоть по вам и не скажешь, граф.
— Но мясо-то нам нужно!
Капитан кивнул. Солонина уже всем надоела, да и заканчивалась она.
— Кто может дать разрешение?
— Король Камеамеа. А к нему можно подойти через англичанина Джона Янга.
При слове «англичанин» Крузенштерн помрачнел ещё сильнее.
— Разумеется. Куда без англичан! Хорошо, я нанесу ему визит. Пойдём официально, в мундирах. Без самодеятельности. Без рома. Без туземных браков и без похищений!
— Иван Фёдорович, у вас очень скучное представление о дипломатии.
— Граф!
— Молчу.
Да, спорить было трудно.
На встречу с Янгом Крузенштерн меня не взял. Сказал со своим мерзким военно-морским снобизмом:
— После того, что вы наворочали на Нуку-Хива, граф, ваше место в посольской свите навсегда вакантно.
— Вообще-то я целую бухту нам выбил! — обидчиво напомнил я.
— Лучше бы вы там и остались.
Капитан отправился на берег в сопровождении Ромберга и Левенштерна. К вечеру они вернулись несолоно хлебавши.
Как рассказал мне по секрету Левенштерн, наш капитан честь по чести рассказал, кто мы. откуда и что нам надо:
— Русские суда нуждаются в свежем мясе. Готовы платить железом, тканью, инструментом. Хотим купить несколько голов скота или получить разрешение на отстрел. Запрет Камеамеа нарушать не собираемся. Всё — только с согласием короля.
Этот сукин сын Янг выслушал его крайне внимательно. Кивал, сочувствовал, улыбался.
И вежливо послал на три буквы.
— Король сейчас весьма занят, — сказал он. — К нему прибывает много людей. Чужие суда, местные вожди, торговые дела. Вопрос скота непрост. Его величество наложил запрет не случайно: стадо должно расти.
— Мы просим немного, — сказал Крузенштерн.
— Понимаю. Но если позволить одним, придут другие. Англичане, американцы, голландцы. Все скажут: русским позволили, почему нам нельзя? Король должен думать обо всех последствиях.
— Мы готовы заплатить больше обычного, — сказал капитан.
Янг развёл руками.
— Дело не только в плате. Здесь многое держится на слове короля. Я, конечно, передам вашу просьбу при удобном случае, но….
Новость об отказе дошла и до Резанова. Он встретил ее так, как всегда встречал чужую неудачу: с тайным удовольствием и нарочитым самодовольством.
— Я полагаю, Иван Фёдорович, что вопрос требует не торгового подхода, а политического, — сказал он.
Крузенштерн устало посмотрел на него.
— Хотите переговорить с Янгом сами? Что ж, попробуйте.
— Непременно. С королями и их приближёнными надобно говорить языком достоинства. Англичанин должен понимать, что перед ним не проситель, а представитель Российской империи!
На следующее утро наш дипломат отправился к Янгу в полном блеске имперского величия. Мундир, лента с орденом, все дела. Вернулся он в гневе, и, никому ничего не сказав, заперся в каюте.
Но мне все рассказал майор Фредерици.
Янг принял Резанова так же вежливо. Резанов. По своему всегдашнему обыкновению, долго распинался р дружбе держав, славе русского государя, пользе торговли и прочих высоких материях. Янг в ответ сообщил, что король занят государственными делами «особой важности» и сегодня не принимает. И вообще. на этой неделе вряд ли удастся попасть на прием Его величества.
Резанов начал настаивать. Янг держался твердо:
— Его величество сам решит, кого и когда принять.
— Я представляю Российскую империю!
— Я это понимаю, господин посланник.
Сказал он «понимаю» так, что стало ясно: именно поэтому и не пускает.
В конце Янг предложил купить бананы, таро, свиней в обычном порядке и выразил надежду на будущие дружеские отношения. Резанов оскорбился. Вспылил, наговорил лишнего и ушел. Стало ясно, что коров нам не видать.
* * *
Следующее утро началось с министерского воровства.
Министр сидел на ящике у грот-мачты, держал в лапах мой цилиндр и смотрел на всех с тем выражением, с каким в России обычно смотрят люди, уже укравшие казённые деньги, но ещё не решившие, где их тратить — в Монако или на Сейшелах.
— Отдай, — сказал я. отставляя на планширь чашку утреннего кофе.
Обезьянка издевательски показала зубы.
— Отдай по-хорошему!
Вместо ответа он надел цилиндр себе набекрень. Моана, сидевшая рядом с Теей, строго погрозила пальцем.
— Министр! Низя!
Теа тут же добавила:
— Плохой министр! Старый кокос!
Архипыч, проходивший мимо с миской, остановился.
— Это она его ругает или меня?
— Пока министра, Захар Архипыч. Но не расслабляйся, тебе сейчас тоже достанется.
  
Министр тем временем попытался удрать с цилиндром на ванты. Моана вскочила, хлопнула в ладони, что-то крикнула по-своему. Обезьянка на мгновение застыла, подумала и бросила цилиндр прямо в руки Теа.