Команданте (СИ)

— А пошто тебе она, батюшка-граф?
— Ты узнай, там поймешь.
Старик сходил и вскоре доложил, что гречка еще имеется.
— Отлично. Скажи ему, делаем гречку на кокосовом молоке.
Архипыч уставился на меня так, будто я предложил варить кашу на чернилах.
— На ореховом молоке? Да кто ж так ест?
— С сегодняшнего дня — русский флот.
Моя идея пришлась команде по вкусу. Кокосы раскололи, мякоть наскребли, как сумели, отжали с водой. Получилась белёсая жирная жидкость с тёплым сладким запахом. В неё пошла вареная греча и немного соли.
  
Матросы сначала крутились у котла с подозрением. Потом над палубой разнесся дивный аромат, и подозрения сменились надеждой.
— Граф Федор Иванович промашку не даст, — толковали матросы. — Уж если что придумает, так все в масть!
Ефимка получил первую ложку, пожевал, нахмурился, потом просветлел:
— Чудно, барин. Сладковато. Но каша мировецкая!
— Вот именно, Ефимка. А как мы будем утверждать могущество Русского флота на Тихом океане, да без гречки? Это прям непорядок.
Архипыч ворчал, что пища это сомнительная и неправославная. Потом съел и попоросил вторую миску. Мои дикарки, Моана и Теа, тоже не отказались испробовать эту смесь маркизского с нижегородским.
Супруга и ее фрейлина быстро осваивались на корабле. Моана уже поняла, что Крузенштерна лучше не трогать, Резанов больше важничает, чем командует, а Архипыч ворчит, но всё равно делает все, что ему приказываешь, если достаточно уверенно показать пальцем.
Обе дикарки коротали время, учась русскому языку. Старательно учились, с душой.
— Не «дай токи», — говорил я, — а «дай, пожалуйста».
— Дай пажалста токи, — старательно повторяла Теа и заливалась смехом.
— Уже лучше. Наглость осталась, но появилась культура.
Моана сидела рядом, повторяла медленнее:
— Па-жал-ста.
— Отлично.
— Федя мой, дай пажалста ром.
— Нет. Это будешь проходить в следующем классе.
Тут, на свою беду, на глаза нам попался Архипыч.
— А ну, скажите: добрый старик, — велел я.
Блеснув белозубой улыбкой, Теа уверенно произнесла:
— Злой старый кокос.
— Батюшка Федор Иваныч! — возмутился Архипыч. — Они меня ругают!
— Терпи, Архипыч. Господь терпел и нам велел!
Моана серьёзно кивнула:
— Аркипич — хароший старый кокос.
— Вот видишь. Уже прогресс.
Куда сложнее дело оказалось с Кабри.
Очнувшись после коварно устроенной мною пьянки, француз сначала целых полчаса тосковал по Нуку-Хиве. Потом опохмелился и вскоре уже напевал парижские песенки, совершенно забыв про оставленный рай на островах. Впрочем, кое-в чем он оказался последователен: это был не человек, а ходячая жажда.
Просыпался он с клятвой больше не пить. Через четверть часа искал «один маленький стакан для возвращения души». Через час пел, через два — ругал Робертса, англичан, дикарей, каву, судьбу, Бонапарта, снова Робертса и немного меня — за то, что я «варвар, но с приличным погребом».
Однажды он исчез. Не явился ни к завтраку, ни к обеду.
Нашли его у бочки с французской водкой. Жан-Жак где-то добыл коловорот, продырявил бочку и успел вылакать столько, что Эспенберг потом полчаса проверял, жив ли пациент или уже пора сдавать его в естественно-научную коллекцию.
Архипыч прибежал ко мне бледный.
— Батюшка, француз бочку прокусил! Винища выхлестал столько, что кажись, помрет.
— Не боись, Захар Архипыч. Когда француз пьет, это нормально. Это он по родине скучает.
К всеобщему сожалению, Кабри выжил.
Но даже в пьяном виде он иногда говорил полезные вещи. Однажды сидели мы у борта: я, он, сигара и, понятное дело, пар стаканов. Как обычно, на втором стакане Жан-Жак ругал Робертса.
— Англичане, месье граф, — сказал Кабри, щурясь на море, — всегда проигрывают там, где забывают прятать презрение.
— Сильно сказано. Продолжайте, пока ворочается язык!
— Смотрите, месье: они улыбаются королю, кланяются, дарят железо, говорят мягко и уважительно. Но в душе у каждого англичанина сидит лавочник, который считает всех вокруг ворами, клошарами и плохими должниками.
— Робертс тоже?
Кабри расхохотался.
— Особенно! Он заискивал перед Катенуа, но всё равно смотрел на него как на дикаря, которому повезло сидеть на полезном острове. Я этим пользовался.
— Как?
— Очень просто. Дать англичанину говорить. Долго, не перебивая. А потом объяснял королю и жрецам, где он выказал презрение. Местные и сами это чувствуют. Они не глупые, месье, хоть и ходят без штанов.
Надо сказать, я это запомнил. И вообще. решил, что пьяный французский учебник по вредительству может ещё пригодиться.
Еще я потихоньку осваивал свой станок. Горнер, по уговору, получил череп, ну а я — его адскую машину. Череп ему, кстати, понравился — хороший, с зубами и резьбой. Его происхождение швейцарец благоразумно не спрашивал, ну а я не рассказывал. Наука любит тишину.
* * *
Сандвичевы острова (они же — Гавайи) показались утром.
Сначала облака у гор. Потом зелёные склоны. Потом берег, тёплый воздух, запах земли, дыма и растительности. После Нуку-Хивы земля казалась шире, выше и богаче. Здесь уже чувствовалось: это — центр Тихого океана
К кораблям почти сразу пошли пироги с туземными товарами и, конечно, женщины.
Команда сразу оживилась, предвкушая повторение маркизских страстей. Увы, доктор Эспенберг испортил им всю малину. Мы снова устроили экспресс-осмотр подплывающих дамочек, и увы: у многих оказались язвы, пятна, дурные признаки и прочие радости тропического рая. В итоге большую часть он развернул, а те, что прошли фейс-контроль, вместо железок захотели пиастры. Чертова цивилизация. Испортит решительно все, докуда дотянется!
Причина была проста: в бухте стояли чужие мачты.
Английские суда, американские, где-то виднелись голландские и датские флаги. Какие-то промысловики, торговцы, сандаловые корабли, морские бродяги всех пород. С одной стороны, хорошего мало, с другой, нас теплилась надежда на пополнение запасов. Не зря же они все тут стоят? И, не успели мы кинуть якорь, как капитан отправил на берег делегацию разведать, что тут и как. Понятное дело, с ними увязался и я.
Берег Сандвичевых островов встретил нас пышной зеленью и влажным жаром. Влажные участки у ручьев были заняты таро. Возле хижин росли бананы, хлебное дерево, кокосы. В зарослях попадался дикий сахарный тростник. Его стебли торчали толстыми зелёными копьями, и я сразу подумал не о красоте природы, а о патоке, роме, сахаре и рабочей силе, которую всё равно придётся где-то брать.
— Место доброе, — сказал Левенштерн, оглядываясь.
— Доброе место, голубчик, это где можно пополнить трюм, а не написать стихи.
Но место действительно было богатое.
Очень скоро мы поняли, ради чего тут стояли корабли со всего света. На невысоких холмах тут и там возвышались деревья с ароматной корой. Ромберг, принюхавшись, сразу определил:
— Сандал.
Вот это уже было серьёзно.
Сандал — это вам не какие-нибудь кокосы. Его можно с отменной прибылью продать в Гуаньчжоу.
Довольно скоро на берегу нас окружили туземцы, принялись предлагать товар. Свиньи? Есть. Куры? Есть. Рыба? В наличии. Таро, бананы, кокосы, плоды хлебного дерева? Сколько угодно! Единственное, чего тут не было — это говядина.
Это было особенно удивительно на фоне того, что коров тут было, судя по всему, полным-полно. То тут, то там из кустов на склоне появлялись коровы, причем не домашние, смирные, с верёвкой на шее, а осторожные, лохматые, явно дикие.
— Господа, — тихо сказал я, — похоже, перед нами редкий случай: провиант сам гуляет по берегу и пока не требует за себя гвоздей. Может, устроим сафари?
  
Ратманов улыбнулся нехорошо.
— Ружья у нас есть!
— Вот и я о том же.
Дружно прикинули: надо примерно пятнадцать голов. Пять коров — свежина, десять — на солонину.
Увы, наша маленькая охота прервалась, едва начавшись.