Команданте (СИ)

Снова раздалось:
— У-у-у!
Торговались мы долго, Тыгак аж охрип. Колоши несколько раз уходили к лодкам, словно переговоры окончены, затем возвращался с новой ценой. Казалось, конца-края этому не будет.
Дело шло к полудню, мне уже захотелось пообедать, а согласия все не было. И тут мне пришла в голову коварнейшая мысль. А ведь колоши тоже наверняка голодные!
— А может, вы хотите попробовать ром? — дружелюбно осклабившись, небрежно спросил я. — А то мы мех посмотрели, а вы ром даже не понюхали…
  
Разумеется, предложение приняли на ура. Одну бочку повалили на бок, выбили пробку и налили немного в деревянную кружку. Старейшина понюхал, отпил, потом сделал второй глоток. Лицо сохранил невозмутимым, но глаза заметно повеселели.
Остальным тоже налили по полкружки.
После этого дело сразу пошло на лад. Индейцы разрумянились, подобрели, языки стали заплетаться. Свирепые воины оказались совсем некрепкие на алкоголь.
Вскоре сошлись на шестнадцати добрых шкурах и шести скверных.
— Скверных, но не гнилых, — уточнил я. — Рваньё и тухлятину не возьму. Весь мех положили — получили свою бочку.
Полкружки рома на нас оказались убедительнее любого толмача. Старейшина велел воинам сложить шкуры в общую груду, и те подчинились, хотя ещё долго переругивались — кто вложил больше и кому причитается большая доля.
Мех принимали вдвоём с Кусковым. Одну шкуру, гордо объявленную доброй, перевели в скверные за длинную прореху. Из другой Кусков вытряхнул ком мокрого мха — довесок для пущей солидности. Тлинкиты повозмущались для порядка, но заменили обе.
Мезенцев внёс сделку в ведомость и повторил условие — медленно, как детям:
— Бочка дана для выкупа русских людей. Вернёте их — получите своих воинов.
Старейшина важно кивнул. Так важно, что я почти поверил.
Баррель подкатили к воде по двум жердям. Шестеро воинов подняли его, уложили в середину баты — и лодка осела едва не по борта.
— Вот и славно, — сказал я. — Теперь пусть везут на материк.
Баранов не ответил. Он смотрел тлинкитам вслед, как бывалый человек смотрит на чужую затею, заранее зная счёт.
До материка был день пути на вёслах. Тлинкитов хватило на двести шагов.
Баты пристали к дальней отмели. Бочку выволокли на гальку, выбили пробку — и торжественный выкупной караван обернулся загородным пикником. Откуда-то явились деревянные чаши и ковши: у запасливых людей посуда находится быстрее совести. Сначала пили чинно, по старшинству. Потом старшинство кончилось.
Один затянул песню — протяжную, как по покойнику. Двое сцепились из-за долей; их растащили, налили обоим, и справедливость была восстановлена. Молодой воин пошёл плясать по мокрой гальке, поскользнулся и остался лежать, найдя это положение достойным. А старейшина — тот самый, что только что клялся беречь бочку для великого дела, — уже стучал ковшом по днищу, требуя ещё.
— Я говорил, — заметил Баранов. — Меры они не знают.
— Ром кончится, Александр Андреевич. А нужда в наших пленных останется.
Поплавский внутри меня только усмехнулся. Дай иному деньги на святое дело — к утру ни дела, ни денег, ни самого героя. Менялись века, страны и цвет кожи. Человек не менялся.
Отобрать бочку было нельзя. Сделка закрыта, ром ихний. Полезешь возвращать товар — похоронишь рынок раньше, чем они бочку допьют. В девяностые за такое отстреливали, и, положа руку на сердце, — за дело.
Послал Тыгака прокричать с берега три простых правила: возле частокола не пить — хотят гулять, пусть гуляют за мысом; бату с ромом увести подальше; а явятся за второй бочкой без вестей о русских — цена вырастет.
Слышала его, полагаю, вся отмель. Те трое, что ещё держались на ногах, всё поняли правильно: принялись грузить павших в лодки и отталкиваться от берега.
К сумеркам баты уползли за мыс. Меха остались у нас. Вернут ли пленников — бог весть. Зато цену бочки теперь знали все соседние кланы, и следующие лодки придут не пустыми. Но только сидеть на берегу и самому принимать каждую партию я не собирался. Я, в конце концов, граф, а не приказчик. У меня лакей есть.
Архипыч, узнав о своём повышении, чуть не сбрендил.
— С завтрашнего дня принимаешь мех у диких и выдаёшь им ром.
— Я⁈
— Ты.
— Опять мне с нехристями разговоры разговаривать?
— Разговаривать будет Тыгак. Ты — считать мех и выдавать бочки.
— Стало быть, он языком мелет, а ответ за всё — с меня?
— Схватываешь на лету. Считай, уже освоился в должности!
Старик истово перекрестился.
— Это, батюшка граф, не должность. Это епитимья сущая, наказание господне!
— Ладно, не ной. Не боги горшки обжигают. Научишься с колошами торговать. Еще и понравится!
— А добрую шкуру от скверной кто отличит?
— Если что, зови Кускова.
— А коли спорить учнут? Драться?
— Тыгак переведёт, караул поможет.
Архипыч помолчал, глядя на море. Я уже знал, что за этим последует.
— Дак, батюшка-граф, дело-то непростое! Склад нужен отдельный, с двумя замками, — начал он, загибая пальцы. — Двоих людей — бочки катать, мне этакия тяжести не по годам. И караул покрепче Ефимки. Чтоб ни одна душа из торгового рома вашего ни капли не выхлестала!
— Всё получишь.
— А коли опять перепьются?
— Ну, следующую бочку продашь еще дороже.
— Хорошо вам, батюшка граф, рассуждать. Вы за ледышками в горы гулять пойдёте, а мне тут с нехристями куковать!
— Да, Архипыч, именно так я и собираюсь поступить. А что такого? Торговля налажена, управляющий назначен, заботы переданы по подчинённости. С мехами и ты справишься. А я на себя возьму дело посерьезнее: — довезти до Сандвичевых островов аляскинскую зиму!
На следующий день мной был намечен поход за льдом. К сожалению, у береговой черты его не было: на леднике в горах — том самом, в верховьях реки. Кусков, услышав, куда я собрался, поскрёб небритую щёку:
— Налегке туда часа четыре ходу. Обратно с грузом — весь день, коли повезёт. Телега не пройдёт, только волокуши
Уоткинс наблюдал за моими изысканиями с нескрываемым удовольствием.
— Откажитесь, граф. Камеамеа прожил без льда всю жизнь.
— Потому и оценит, что в жизни такого не видел!
— Он вам ещё ничего не обещал.
— Пообещает. С первым глотком холодного.
В тот же день я загнал в нижний трюм «Эбигейл» плотников: сделать ларь для льда.Ставили сразу по месту: внутренний короб из добрых досок, вокруг него второй, между стенками — зазор в две ладони под набивку. Дно подняли на поперечных брусьях, прорезали канавки, вывели слив в льяла: талая вода должна уходить вниз, а не стоять под грузом. Сверху — двойная крышка. Уоткинс ходил вокруг, как врач вокруг больного, и следил за одним: чтобы тяжесть легла к середине судна и чтобы ни капли не добралось до его табака.
Дальше начался великий сбор всего, что держит тепло.
Опилок после стройки скопились горы, да половина отсырела. Их велели сушить у печей и под навесами. Мох и лишайник драли пластами и перебирали от земли.
Моана догадалась применить водоросли.
— Морская трава, — сказала она и показала руками, как вяжут. — Сушить. Потом класть. Тепло сидит внутри.
Этого добра у нас хватало. Ламинарию промыли, расправили на жердях, высохшую вязали в плотные маты. Архипыч понюхал один и сморщился, будто ему поднесли покойника.
— В трюме и так дух — топор вешай.
— Сухая не пахнет, — обиделась Моана.
В дело пошли и шкуры — старая нерпа, драный олень, меховые обрезки. Я сунулся было взять несколько самых скверных каланьих, но Уоткинс посмотрел на меня, как на поджигателя:
— Даже плохая каланья шкура дороже всего вашего ящика.
  
— Ну что ж. Значит, лед короля будет защищать дешёвая нерпа.
За пилами пришлось идти на поклон к Баранову — я уже успел их продать на стройку Ново-Архангельска.
— Не дам, — сказал он, не дослушав. — Никак не могу. Все пилы в деле, сами знаете, работы сколько!