Команданте (СИ)

Да уж, знакомый типаж. В Москве 90-х таких сперва выбирали в управление банком, а потом странным образом находили в реке.
Женщин допрашивали отдельно. Та, что с крестом, подтвердила: он принадлежал русской пленнице. Она была жива и здорова, когда её продали другому клану. Нож пришёл оттуда же, в обмен на рыбу и шкуры.
Подробностей они не знали, но главное совпадало: одна женщина и двое мужчин оставались где-то на материке.
  
Когда последних пленников увели, Баранов долго вертел крест в пальцах.
— Выходит, не зря ходили, — сказал он наконец. — Простите меня великодушно, Фёдор Иванович. Поторопился я на вас пенять. Вы всё сделали правильно.
Чтож, дело понятное. Хоть Баранов был купцом, авторитетным правителем огромного края и человеком старше меня вдвое, но я был графом. В этом мире подобные различия ещё что-то значили.
— Пустое, Александр Андреевич.
Угол его рта дёрнулся.
— Но и вы меня поймите. Частокол недостроен, пушки без начальника, а вы с лучшими стрелками по островам ходите. Вернётесь с рыбой — хорошо. А если приведёте за собой всю тлинкитскую землю?
Тут он был, конечно, прав, возразить нечего. Пока Баранов ходил с подвязанной рукой, Кусков занимался стройкой, а батарея в моё отсутствие оставалась на попечении Господа Бога да артиллерийской прислуги.
— А где этот лейтенант? — спросил я. — Как его… ах да, Сукин. Вы ведь обещали его мне в помощь.
— Иван Андреевич на «Святом Рафаиле» патрулирует берег, смотрит за промыслами. Скоро должен вернуться, если погода позволит.
— Отлично, посажу его на батареи. Пусть следит за караулами, обучает расчёты и не даёт людям палить по чайкам.
Баранов обещал по возвращении судна определить лейтенанта мне помощником по военной части. Наконец появится человек, которому можно было оставить пушки и не гадать, продали их, утопили или разобрали на печные заслонки.
На прощание Александр Андреевич крепко пожал мне руку.
— Довольно нам зубы показывать. Приходите вечером на новоселье и девушек своих приводите.
— Обеих?
— Здесь не Петербург, граф. Никто вас не осудит. Тут лишняя пара рук — милость Божья.
* * *
К новоселью собирались так, будто шли не в соседний дом, а на приём к губернатору.
Моана выбрала тёмное платье и долго спорила с Теей из-за бус. Тея же, напротив, меры не знала и хотела надеть всё сразу. Я ограничился чистым кафтаном, шёлковым платком и остатками одеколона. Взял с собой бутылку вина и лучшего лосося из сегодняшней добычи.
На краю света приличный ужин переставал быть удовольствием — это был единственный способ не одичать окончательно.
В доме Баранова уже вовсю топили печи — пахло свежей сосной, дымом, рыбой и пирогами. В горнице на стене рядом с иконами висели два ружья и компанейская ведомость — вот он нехитрый аляскинский уют.
— Проходите, соседи, — встретил нас Баранов. — Коли дома рядом поставили, придётся дружить.
— До первого забора, Александр Андреевич. Потом начнутся пограничные споры.
— Ничего, калитку оставим.
— К вашему погребу?
— Кусков, ты слышал? Завтра же ставишь забор! Без калитки!
Анна Григорьевна вышла из-за печи. Я уже видел её на галере возле раненого Баранова, но тогда было не до знакомства. Невысокая, широколицая женщина с тяжёлой чёрной косой. Говорила она по-русски чисто, лишь чуть медленнее нас.
Моану и Тею оглядела внимательно, но без тени неприязни.
— Мёрзнете, поди?
Моана призналась, что мёрзнет всегда. Через минуту Анна уже показывала ей танаинскую меховую рубаху, а Тея щупала вышивку и расспрашивала, чем красят нити.
Женщины ушли к сундукам и почти сразу забыли о нашем существовании.
— Чую, против нас сговариваются! — подмигнул я Баранову.
— Быстро они!
— Теперь глаз да глаз….
Сели за стол. Баранов предложил выпить сперва за новый дом, потом за найденных пленников. Третья чарка появилась уже без официального повода, что делало её особенно честной.
Разговорились.
Александр Андреевич рассказывал, как зимовали на Алеутах в землянках, как охотились на Командорах, как промышленные делили последнюю муку, а потом дрались насмерть из-за каланьей шкуры. Говорил как есть, без хвастовства.
— Сколько теперь калана на Командорах? — спросил я.
Баранов замолчал.
— Мало.
— На Алеутах?
— И того меньше.
— Видите, как? Теперь выбиваем здесь. А дальше куда?
Он поморщился и налил ещё.
— Думаете, я не вижу? Калан плодится медленно, а алеуты на него охотятся без разбора: детёныш, самка — всех изводят. Промысел уходит всё дальше, людей надо больше, расходов больше. Ещё лет десять — и возле старых поселений брать будет нечего!
— Предприятие выходит замечательное. Каждый год продаём один из собственных станков и хвалимся выручкой.
— А чем платить людям? Чем суда снаряжать? Чем товары покупать? — Баранов в отчаянии развел руками. — Пайщики дохода ждут, в их числе сам государь император. Нельзя перед ним в грязь лицом ударить.
— Государь далеко. Калан ближе, потому и страдает.
Баранов усмехнулся, но как-то невесело.
— Вы умный человек, граф. И смётка у вас есть. Не только где взять, видите, но и что после останется.
— Отнять нетрудно. Труднее сделать так, чтобы через пять лет осталось, что отнимать.
Он кивнул.
Как оказалось, о новых доходах Баранов думал давно: рыба, лес, торговля с Кантоном. Но всё это требовало времени, людей и вложений. Мех же давал деньги сразу, но быстрая выгода имеет свойство также быстро заканчиваться — нужен был товар, который не исчезнет после пяти удачных сезонов.
— Золото попадалось? — спросил я.
— Нет. Сказки слышал, но сам не видел.
— А серебро?
— Тоже нет.
Моана в это время рассматривала украшение Анны: тяжёлые красноватые пластинки, нанизанные на ремешок.
— Это медь? — спросил я.
Анна сняла монисто и протянула мне одну пластину. Неровный кусок металла был расплющен камнями, просверлен и отполирован.
— Откуда?
— Издалека. От большой реки.
— Медной, — пояснил Баранов. — Местные иногда приносят самородки — бывают с кулак и больше. Сами не плавят, так куют.
Услышав такое, я рассмотрел монисту внимательнее. Пластина была тяжёлая, почти чистая, без вкраплений.
Интересно… Если дикари добывали металл без шахт и печей, природа уже сделала половину работы. Оставалось найти склад и договориться с охраной.
— Надо будет разузнать, — сказал я.
— Сначала здесь не сгинуть бы. Несмотря на все ваши усилия, граф, провианта нам не хватит. Голод нас ждет! — невесело сообщил Баранов.
Впрочем, после четвёртой чарки разговор от неприятных деловых тем перешел к семейным. Баранов назвал Анну женой, а потом, словно вспомнив что-то, добавил:
— Хотя законная-то у меня в России осталась.
Я с любопытством посмотрел на него.
— То есть вы, получается, двоеженец?
Анна даже не подняла головы. Значит, знала.
Баранов вздохнул.
— Все тут этак маются. Жена за морем, письма по два года ходят, а я ведь живой человек — вот, грешным делом, и взял Анну.
— Удобно, однако.
— Осуждаете?
Оглянулся на Моану и Тею.
— В моем-то положении? Ни в коем случае.
Баранов рассмеялся. Анна тоже. Моана не поняла слов, но поняла, что речь о ней, и погрозила мне пальцем.
Уходили за полночь: Анна дала девушкам меховые рукавицы и велела заходить ещё. Баранов вызвался проводить меня до крыльца.
— Надо нам, Фёдор Иванович, о хозяйстве отдельно поговорить.
— Поговорим, но без пайщиков и императора — они только мешают.
Он усмехнулся.
За один вечер выяснилось, что Баранов разоряет природу, живёт с двумя жёнами и думает на десять лет вперёд.
  
Для государственного деятеля набор качеств был почти образцовый.
Утро началось с расплаты за гостеприимство Баранова.
Голова гудела, почти как от гвардейской жженки, а вставать из-под тёплых шкур не хотелось даже под дулом пистолета. Моана принесла горячий отвар, а Тея сообщила, что настоящий воин не должен проигрывать вину, и обе выглядели предательски бодрыми.