Команданте (СИ)

— Здесь ставим мою хату! — важно объявил я Кускову, указывая место по левую руку от барановского дома.
Тот оглядел сухой пригорок, поковырял землю носком сапога и кивнул.
— Место доброе. Только ветер с моря.
— Значит, сделаем так, чтоб не задувало!
Хоромы мне были не нужны. Одно помещение, небольшая горница для Моаны и Теи, угол Архипычу с Ефимкой, печь и широкие нары. Низкий потолок, маленькие окна, толстые стены. Не дворец, короче.
  
Однако совсем уж обычную избу строить не хотелось.
Была у меня еще в прошлой жизни дурацкая мечта построить дом в стиле «Адирондак» — это такие очень брутальные американские шале из толстенных бревен. В лесу такое строение выглядело просто афигенно и зашибенно, словно жилище выросло из леса само, без чертежей и разрешения арх-строй-надзора.
В прошлой жизни ничего из этого не вышло. В Москве я построиться не успел, в Пномпене такая халабуда выглядела бы как минимум странно (и привлекла бы ненужное внимание). А вот здесь можно было бы развернуться!
В итоге, испортив несколько четвертушек бумаги, я выполнил-таки вполне приличный эскиз желаемого дома. Получился проект в стиле «Берендей эмигрировал в Америку и занялся лесозаготовками».
— Крышу ниже, свес шире, — втолковывал я угрюмым плотникам. — Перед входом сделаем навес. Столбы не обтёсывать до гладкости, сучки оставить. Пусть выглядит дико, люто, жутко, но красиво. Будто здесь леший живет. Понятно?
Плотник Семён посмотрел с сомнением.
— Сучки-то пошто оставлять, ваше сиясьво?
— Для художественного беспорядка.
— А-а, — протянул он с видом человека, которому всё сразу стало понятно.
Лес взяли из разобранной тлинкитской крепости. Крепкие, сухие, жутко тяжелые лиственничные бревна, уже пережившие и дожди, и ядра «Невы». Из одних получались стены, из других — отличные дрова, если не обращать внимания на засевший внутри свинец.
Сруб поставили быстро. Людей Кусков дал мало, и я добавил к ним Ефимку, Архипыча и собственную персону. После первого же часа Архипыч заявил, что графскому роду Толстых никогда ещё не приходилось таскать брёвна на собственный дом.
— Ничего-ничего! Всё когда-нибудь бывает впервые, — заявил я этому блюстителю графской чести.
— И смерть от натуги, батюшка, тоже будет впервые, — огрызнулся старик. — А вы к ней так торопитесь, будто там пряники раздают.
Щели между венцами плотно забили мхом. Первый внутренний слой сделали из рваных и подпорченных котиковых шкур — тех, которые всё равно не приняли бы ни в Кантоне, ни даже в самой захудалой лавке Охотска. Ими закрыли дерево, перехлестнули швы, прибили края деревянными гвоздями.
Внутри я велел обшить стены хорошими шкурами мехом наружу. Кусков едва не подавился.
— Фёдор Иванович, это же товар!
— Не-а. Это утеплитель.
— Хороший же товар!
— Значит, будет хороший утеплитель.
— Да на эти шкуры можно полдома купить!
— А я на них полдома утеплю. Ты чего разоряешься? Жалко, что ли? Надо будет — сниму со стены, да и отдам, продавай свой товар. Но пока у нас чуть ли не мильон таких шкур лежит на амбаре непроданым, я буду вешать их на стены, и нехрен меня шпынять!
Короче, стены обшили. Получилось неожиданно нарядно: тёмный блестящий мех лёг поверх стен сплошным покровом, углы обвязали ремнями, сверху всё прижали жердями. Так дом стал похож на огромного морского зверя, что выполз на берег, свернулся клубком и решил здесь зимовать.
Крышу покрыли корой, сверху уложили дёрн и мох. Перед входом вывели широкий навес на толстенных необтёсанных столбах. Под ним можно было сушить одежду, держать дрова и сидеть вечером, наблюдая, как Тихий океан тонет в белесой дождевой жиже.
Стекла для окон, увы, не нашлось. Но плотники достали у алеутов особым образом выделанные рыбьи пузыри и мастерски зашили ими рамы. Получилось очень неплохо. Ну а на сильные морозы можно было прикрыть окна внешними и внутренними ставнями.
Печь (скорее даже камин) сложили из местного камня. Вышло не сразу: первый огонь выгнал в комнату столько дыма, что плотники выскочили наружу, кашляя и ругаясь. Пришлось разобрать верхнюю часть трубы, расширить проход и заново промазать щели глиной.
Со второй попытки потянуло как надо.
Через час в доме стало так тепло, что Архипыч снял кафтан и перекрестился.
— Чудно, — решил он. — На улице ноябрь, а тут, будто в бане.
— Это называется нормальное жильё.
— Нормальное? Экие ты, батюшка, ругательства знаешь!
Когда дом был окончен, пришло время для торжественной высадки моего южно американского трофея.
— Ефимка! — приказал я. — А ну тащи сюда кадку с деревом! Оно у тебя живо ли?
— Живо! Довёз, — гордо сообщил Ефимка и пошел за кадкой.
Дерево Винтера выглядело так, будто всю дорогу с Огненной Земли его били, топили и убеждали добровольно засохнуть. Ствол кривой, половина листьев облетела, но все же пациент был скорее жив, чем мертв. Ефимка с гордостью демонстрировал мне его, не скупясь на похвальбу:
— Уж как я за ним ходил, вашсясьво, как ходил! И в шторм держал, и от крыс закрывал. Один матрос, еще на Надежде, хотел кадку под солонину забрать — так я ему по шеям надавал.
— Ну герой! Достойный подвиг русского садоводства. Вот те рупь за труды, и пойдем сажать.
Дерево посадили перед домом, под защитой широкого навеса и стены. Корни укрыли мхом, землю сверху завалили хворостом. Приживётся или нет — чёрт его знает, по после пути с одного края света на другой оно заслужило шанс.
Дом еще не успели достроить, как появились Моана и Тея. Обе долго ходили вокруг. трогали толстенные стены, ахали и что-то друг другу возбужденно рассказывали. Моана первой сунулась внутрь и замерла у печи.
— Тепло, — сказала она с таким восторгом, будто я построил по меньшей мере Зимний дворец. Впрочем, учитывая, что девушка выросла во дворце их пальмовых листьев, бревна — это был еще нормальный вариант дворцовой архитектуры.
Тея прошлась по комнате, коснулась стены, села на нары, посмотрела на меня и улыбнулась.
— Хороший дом. Федя умный!
Моана уже успела завернуться в шкуру и объявить:
— Федя тоже здесь жить.
— Вообще-то я его для себя и строил.
Она кивнула, ничуть не смутившись:
— Да. Для нас.
* * *
Дамочки так впечатлились увиденным, что следующая ночь оказалась бессонной. Поэтому на следующий день я занимался грузом в, можно сказать, полуобморочном состоянии.
Компания держала каланьи шкуры в низком складском сарае у самого берега. Тюки лежали на деревянных настилах, подальше от мокрой земли. Кусков сунул мне ведомость.
— Полторы тысячи шкур морского бобра. Всё, что собрали здесь.
— Хорошие?
— Разные. Но совсем негодных мало.
Один из промышленников развязал ближайший тюк. Каланьи шкуры оказались густыми, тяжёлыми, тёмными, почти чёрными. Насколько я помнил слова Резанова, в Кантоне за такую красоту должны были платить чуть не по сто рублей за штуку.
Впрочем, совесть я с собой в кругосветное плавание не брал.
— На Кодьяке ещё есть шкуры бобра? — уточнил я у приказчиков
— Столько-то должно быть, — подтвердил Кусков. — Примерно три тысячи наберется, если не разошлись по рукам и не подпортились.
— Подготовить заранее! Просушить, связать, пересчитать. Чтобы «Нева» не стояла там неделю, пока местные приказчики вспомнят, где у них ключ от склада.
Лисянский появился как раз вовремя, чтобы испортить мне настроение. Капитан прошёл между тюками, потрогал мех, и сразу скривился.
— Это в трюм не пойдёт.
— Почему?
— Трюм сырой. На переходе попадём в шторм, доски дадут течь, груз отсыреет. Через месяц получите не пушнину, а вонючее гнильё.
  
— Судно, по вашим словам, вполне исправно!
— Судно исправно, но море есть море!
Против такого аргумента возразить было трудно. Особенно мне.
— Значит, пакуем так, чтобы не подмокло.
Лисянский оглядел тюки.