Команданте (СИ)

— В смысле?
— В прямом. В лесу тлинкиты — хозяева. Они тропы знают, протоки знают, где засесть — знают. Наш человек с ружьём уйдёт за мясом, а вернуться может уже без скальпа.
— То есть охота отличная, только охотятся там в основном на нас?
— Можно и так сказать.
Баранов тяжело вздохнул.
— Потому и держимся берега, граф. Под пушками оно спокойнее.
— То есть зверь есть, рыба есть, лес есть, реки есть, — медленно произнёс я. — А ходить туда нельзя?
  
Кусков посмотрел на меня так, будто я наконец начал осваивать азбуку.
— Ходить можно, Фёдор Иванович. Только не всякий возвращается.
— Прекрасно. Выходит, тлинкиты хоть и ушли с Ситки, а всё равно остались хозяевами положения. Они не дают нам промышлять — из-за этого у нас голод. Значит, вопрос не хозяйственный, а военный.
Кусков осторожно кашлянул.
— Отчасти.
— Да не отчасти, Иван Александрович. Полностью. Может, стоит врезать им как следует?
Правитель Русской Америки посмотрел на меня исподлобья.
— Осторожнее, Фёдор Иванович, — сказал он. — Здесь горячностью можно весь край спалить.
Тут меня понесло.
Перед глазами опять всплыли мальчишка с голодными глазами, грызущий юколу, женщина с трясущимися руками. Это наши. За них надо рвать и ломать.
— Какого чёрта индейцы тут хозяйничают? — сорвалось у меня. — Может, пора взять краснокожих за горло?
Баранов попытался сесть прямее и тут же скривился от боли.
— Они здесь жили до нас.
— И что? Теперь они будут решать, где русскому человеку рыбу ловить? Может, тогда собрать манатки да и убираться отсюда подобру-поздорову?
Настало молчание.
— И что вы предлагаете? — спросил наконец Баранов.
— Давить их, — ответил я. — Не ждать, пока они сами придут к нам с топорами. Давить там, где больно.
Кусков поднял голову.
— Где именно?
— Там, где мы можем причинить им вред. Первым делом — объявить вознаграждение за скальпы. Убивать вождей. И раз они не пускают нас в лес — мы не пускаем их к морю. Где они на своих батах ходят? По протокам, вдоль берега, к селениям?
— Да, на море они выходят частенько, — пояснил Кусков. — То бобра морского ловят, то нерпу. На батах ходят.
— Значит, бросать на них галеры. Вооружённые лодки. Пушки. Картечь. Видим военную бату с людьми и оружием — топим.
Баранов тяжело вдохнул.
— Граф…
— Дальше. Рыбные ловушки у них где?
Кусков ответил не сразу.
— В устьях ручьёв, на мелях, в протоках. Где ход рыбы.
— Значит, ставим у ловушек засады. Не даём спокойно брать рыбу. Они срывают промысел нам — мы сорвём им. Они уводят наших — мы жжём их лодки. Всё по-честному.
— Это кровная война, — мрачно сказал Баранов.
— Она уже идёт. Они ведь не дали заложников? Значит, мира у нас нет и быть не может.
Баранов ударил здоровой рукой по одеялу.
— Нет, граф! Так нельзя! Одно дело — отбить крепость, спасти людей, наказать виновных. Другое — резать промыслы и топить всякую лодку, что вам не понравилась. Здесь каждый убитый потянет за собой месть родичей. Надо со всеми жить в мире.
— С кем «со всеми»? — зло усмехнулся я. — С теми, кто вероломно сжёг нашу крепость и держал наших в плену? С теми, кто торгует нашими людьми через англичан?
— Не все тлинкиты одинаковы.
— Вот это уже разговор. Если они не едины, если у них разные кланы — значит, можно устроить междоусобицу.
Кусков медленно кивнул.
— Бывает у них такое.
— Враги у них тут есть?
Баранов и Кусков переглянулись.
— У всякого сильного народа есть враги, — сказал Баранов. — Индейцы хайда, эскимосы — соседи по промыслу. Да и меж собой у них не райская любовь.
— Отлично. Значит, будем работать через врагов.
Баранов прикрыл глаза — то ли от боли, то ли из несогласия со мной.
— Прошу вас быть умеренным, граф. Кровопролитие ни к чему.
— Умеренным — можно, — сказал я. — Беспомощным — нельзя.
На это он не ответил.
Лекарь всё же набрался храбрости, подошёл и осторожно поправил повязку. Баранов терпел молча, только пальцы здоровой руки впились в край одеяла.
— Иван Александрович, — сказал он наконец, не глядя на Кускова. — Узнайте у кадьякцев, где опаснее всего ходить. Какие протоки держат тлинкиты, где их ловушки. И самое главное — кто знает, где искать их врагов.
Кусков кивнул.
— Сделаю.
Баранов перевёл взгляд на меня.
— А вы, Фёдор Иванович, без моего ведома никого не топите, не жгите и не вешайте. Особенно если речь о целых народах.
— Постараюсь удержаться.
— Уж будьте любезны.
В другое время можно было бы пошутить. Сейчас не хотелось.
Слишком ясно всё стало. Хейг, английские бумажки, пушки, бриг — то был понятный мир. Там есть враг. Есть палуба, есть ствол, есть сделка. Надавил — получил результат.
Здесь врагом был не один человек. Лес. Протоки. Голод. Чужие обиды. Сотни мокрых троп, где тебя могут ждать с копьём за деревом. И рядом — наши люди, которым есть надо каждый день, а не после большой победы.
Поднявшись, я кивнул Баранову.
— Тогда начнём с разведки.
— Начните, — сказал он. — И помните: край этот силой взять можно. Удержать одной силой — нельзя.
На «Неву» я вернулся мокрый и злой.
В каюте я только успел стянуть перчатки, когда у входа показались Моана и Тейя.
Обе стояли и тихо смотрели на меня. На палубе им уже кто-то наболтал про стрельбу, ядро и английский корабль.
— Федя, — сказала Моана. — Там бах-бах было? Пухи стрелять?
— Было маленько, — согласился я, опускаясь на сундук.
— Большой огонь. С берега летел. Туда. — Она показала рукой куда-то в сторону мыса. — Где Федя был.
— Да. Один английский господин плохо понимал человеческую речь. Пришлось объяснить получше.
Моана нахмурилась.
— Федя людей спас?
— Спас.
— Русских?
— Русских. С корабля «Мерси оф Лондон».
Тейя что-то тихо сказала на своём языке. Моана кивнула и посмотрела на меня с несказанным уважением.
— Федя смелый.
— Смелый — это когда думать некогда, — сказал я. — А когда подумал и всё равно полез — это уже дурость.
Моана улыбнулась.
— А Федя построит дом для нас?
Оп-па. Про дом-то я совсем забыл. А ведь вопрос вполне законный.
— Конечно. Скоро начнём.
— Очень тёплый? Тут холодно!
Ну, врать так врать до конца.
— Тёплый. Тебе понравится, обещаю.
Моана захлопала в ладоши, Тейя впервые чуть улыбнулась.
— Тёплый дом — хорошо. Капитан сказал, что скоро уплывает. Нам придётся переселиться в дом. Зима будет, снег будет. Тепло надо!
Кружка замерла у меня в руке.
Вот же сукин сын Лисянский! Я и забыл, что он в ближайшее время собирался поднять паруса и свалить в Петропавловск. А вместе с ним уйдут пушки, матросы, трюмы — всё, что могло привезти рис, соль, сети, железо, хлеб. И мы останемся на берегу — с больным Барановым, недостроенными стенами и паршивыми корабликами Русско-американской компании, построенными в Охотске настолько хреново, что они тонут один за другим.
У нас тут прорва дел, на Уналашке гниют котиковые шкуры, в колонии нет ни хлеба, ни соли. А Лисянский собрался домой.
Ну нет, Юрий Фёдорович.
Домой мы все хотим. Но некоторым сегодня не повезёт.
Лисянский нашёлся на шканцах.
Стоял над разложенной картой — хмурый, подтянутый, в чистом мундире. Вокруг суетились матросы. Судно уже жило отходом.
При виде меня капитан скривился.
— Надеюсь, граф, вы не пришли сообщить, что объявили войну Англии?
— Нет, Юрий Фёдорович. Так вам не повезёт. Когда снимаетесь?
Лисянский чуть прищурился.
— Как только закончим необходимые приготовления.
— В Петропавловск?
— Разумеется. Судно нуждается в отдыхе, команда — тоже. Затем, по возможности, продолжим плавание и вернёмся в Кронштадт.
  
— То есть бросаете Ситку — с недостроенной крепостью, больным Барановым и пустыми складами?