Команданте (СИ)

Матросы не сдавались. Стаскивали парусиновые куртки, пытались прикрыть ими огонь.
— Ещё паклю! — крикнул кто-то у ворот.
— Она мокрая!
— Сухую найди!
— Где? У Господа из бороды вырвать⁈
Индейцы со стены аж завыли от радости. Суки в перьях!
Мы, конечно, сами хороши, — думал я, вглядываясь сквозь струи дождя в бойницы на стене. Пришли жечь крепость в стране, где солнечный день бывает реже, чем в Питере. Результат немного предсказуем.
  
Ничего, будем считать это разведкой боем. Сейчас вернемся на корабль и обмозгуем это дело еще раз.
Пальба потихоньку стихла: ружья начали капризничать. Кремни бесполезно щёлкали, порох шипел на полках люди скользили, падали, поднимались и снова лезли вперёд.
Повалишин вынырнул из дыма сбоку, мокрый до нитки и злой.
— Вода в реке прибывает! Через четверть часа пушки обратно не вытащим! — прокричал он Баранову.
А вот это уже было скверно.
— Александр Андреевич! — крикнул я. — Сейчас не отойдём — нас тут вода добьёт раньше колошей!
Баранов обернулся, оценил обстановку и принял единственно верное в этих условиях решение.
— Отходить! — рявкнул правитель. — Раненых брать с собой! Порох не бросать! Стрелки — в прикрытие!
— Матросы! — крикнул я. — Двое к раненым! Остальные — к канатам! Не бежать, мать вашу. Назад идём чинно: кто упадёт — поднимем, кто побежит, задрав портки — женю на этой пушке. И приданое выдам. Ядро на шею!
Кто-то рядом хрипло заржал, матросы начали зубоскалить. Отлично. Уныния надо всеми силами избегать. А пока человек смеётся, он ещё на многое способен.
Отход всегда хуже атаки. Вперёд человек идет, надеясь на победу. Назад отходит, уже зная правду, и всё равно должен тащить при этом раненого, ружьё, порох и собственную мокрую шкуру.
Повалишин держал прикрытие у пушек, промышленники вытаскивали своих. Кадьякцы помогали у воды, не обращая внимания на дождь. Последними отходили «поджигатели», зло оглядываясь на ворота, словно те им должны остались.
— Не коситесь, братцы! — крикнул я. — Ворота не убегут. Еще вернемся!
И тут случилось прямо противоположное: заскрипели петли, и в воротах появилась щель. В ней тут же замелькали фигуры колошей. Несколько воинов с завыванием бросились на нас.
Не бежали — вывалились рывком, точно их сама крепость выплюнула нам в спину.
Последний из наших матросов, раненый в ногу, отстал шагов на десять. Двое наших вели его под руки, но он всё время оседал, видно, ослабев от потери крови.
Ближайший колош с намокшим орлиным пухом в волосах уже прыгал к нему с копьём наперевес. За ним бежали еще несколько фигур в зверских деревянных личинах, вооруженные топорами и ножами.
Наши матросы оглянулись, один остался при раненом, другой взялся за ружье. Но он был один! И из оружия — один-единственный штык.
Не раздумывая, я рванул вперёд. И только подбегая к матросам понял, что бегу, по сути, на гибель. Стрелять не из чего — всё насквозь промокло. А холодняка у меня нет: мушкетонам штыки не положены!
Единственной надеждой оставались Лепажи.
Весь бой они лежали за пазухой, под сюртуком и плащом. Но только вот после такого ливня даже за пазухой могло отсыреть что угодно. А главное — когда я нажму на спуск, полка с порохом откроется, и ее сразу зальет водой!
— Ну же, красавцы, не подведите папочку, — прошипел я, выхватывая одной рукой первый пистолет, другой — срывая с головы цилиндр.
Выставил многострадальный цилиндр перед собой, пистолет быстро сунул внутрь, прикрыв замок с полкой от дождя, как последнюю свечку на ветру. Колош уже заносил копьё, матрос падал. Один его товарищ отбивался штыком от пары индейцев с томагавками, другой — держал раненого и орал очень русские, крайне подходящие случаю слова.
Привычным движением я взвёл курок и выстрелил почти в упор.
— БАХХ!!!
Лепаж хлопнул, меня окутало дымом. Ближайший колош будто споткнулся о невидимую верёвку и рухнул лицом в грязь; второй дёрнулся назад, и этим подарил нам целую секунду.
— Тащите раненого! — заорал я, выхватывая второй пистолет.
Передо мною из дождя и дыма выросла вторая индейская фигура. Быстро стреляю в него:
— БАХХ!
Все, выстрелов больше нет. Отвоевался Федя.
И тут сзади сквозь шум дождя и крики слышится хлюпающий звук множества шагов.
— Вашблагородие, тикайте! Мы их ужо сейчас ухайдакаем!
Это подоспели на помощь матросы с Невы.
Индейцы, увидев наставленные на них штыки, как-то резко отступили. Видимо, воевать один-на-один не входило в их планы.
В относительном порядке мы отступили к реке.
Она уже была другой. Воды прибыло, наверное, втрое, и с каждой минутой поток становился все полноводнее и быстрее. Мутная вода несла ветки, коряги, и целые стволы. А ведь мы не без труда перетащили здесь пушки даже в прошлый раз, пока она была еще ручейком!
Одна из пушек встала посреди потока, как упрямый пьяница у кабацкой двери. Проклятые маленькие корабельные колесики заклинило между валунами.
— Разом! — орал Повалишин. — Разом, сукины дети!
Матросы и промышленники навалились вместе. Не дожидаясь персонального приглашения, я схватил канат рядом с ними. Вода сносила с ног, и, хоть и казалась холоднее льда, тело под ее напором буквально горело. Кто-то упал, его поволокло течением. Еле поймали.
— Лейтенант. Надо колесо освободить! — заорал я Повалишину. — Лом давайте, или банник!
Наконец, они сообразили, что к чему. Один кадьякец нырнул к колесу, его выдернули за ворот. Пушка дрогнула, сдвинулась и пошла.
— Вот! — заорал я. — Даже эта дура поняла, — пора сваливать!
Баранов, раненый в руку, еле шел, но от помощи отказывался.
— Будьте милостивы, Александр Андреевич! — упрашивал его Кусков. — Позвольте, мы вас понесём. Вон, кровища-то хлещет по сю пору!
Тот отрицательно помотал головой в мокром нелепом парике.
— Господа, не ссорьтесь! — крикнул я. — Нести правителя будем по очереди. Как святыню!
Все опять заржали. Даже сам Баранов чуть улыбнулся.
Наконец, вымокнув до нитки, мы вернулись в полевой лагерь. Раненый Баранов остался со своими людьми, а я с Повалишиным на баркасе переправился на «Неву».
— Чертов дождь! — ругался дорогой лейтенант. — Если бы не он — спалили бы мы их подчистую!
— Не уверен, — осадил его я. — Дерево стен было очень мокрым и не занималось. Нужен другой подход… Нужна хитрость.
На корабле меня встретили супруга и Архипыч.
Моана, надо отдать ей должное, вела себя мужественно: не бросалась на шею с причитаниями, лишь подошла и провела руками по моей одежде, проверяя, не ранен ли я.
Теа что-то тихо сказала. Моана перевела:
— Плохой дом смеётся?
— Пока, — сказал я. — У каждого дома бывает последний смешок. Просто этот, зараза, с хорошими стенами.
Моана посмотрела на берег. Дождь уже слабел, но крепость всё равно пряталась в серой мути.
— Федя злой.
— Федя мокрый.
— Нет. Мокрый Федя ругается. Злой Федя думает.
Вот ведь женщина. Живёшь себе, строишь из себя загадочного графа, а тебя читают как долговую расписку.
Зато Архипыч раскричался не на шутку:
— Батюшка граф, Фёдор Иваныч! Уж коль ты твердо решил сгинуть от железа бусурманского, я препятствовать не могу: славная смерть в бою Государю анпиратору и Богу угодна. Но зачем же под дождем-то мокнуть? Цилиндр — то ваш где?
— Потерял у ворот. Черт, и Лепаж один посеял! — спохватился я.
— Ой, беда-беда!
— Да уж. Ладно, хва причитать. Идем, показывай, что вы там с прицелом наворотили!
Громыхая по палубе, пошли в каюту, где Ефимка ещё возился с Бейкером. В целом, можно сказать, что шалость удалась: над стволом штуцера, схваченная грубым железно-латунным кронштейном, сидела подзорная труба. Выглядело все корявенько, но вроде надежно.Министр сидел на сундуке и смотрел на изделие с сожалением.
  
Такую здоровую штуку он уже не мог утащить.
Ефимка, бледный от бессонной гордости, коснулся кронштейна черными от работы пальцами.