"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)
Я перечитал дважды. Свет. Тысячелистнику нужен определённый спектр. На Белых Камнях кристаллы другие — холодный, голубоватый свет, как в операционной. В деревне — золотистый, тёплый. Разница в длине волны.
Читал дальше.
«…но корень жив. Даже когда верхушка сохнет, корень живёт. Держал в тёмной глине [неразборчивый символ] три луны, поливал через два дня. Когда вернул на Камни, пустил новый побег через [неразборчиво] дней…»
Я отложил пластину.
Корень переживает пересадку, если его не выставлять на свет, а держать в темноте — как спящий черенок, как банк семян, как страховку.
Наро это знал, но не воспользовался, потому что у него были все шесть кустов — ему хватало.
У меня один.
Дилемма сформулировалась сама.
Оставить куст на Камнях. Ходить или посылать Горта с Варганом через день. Ждать, пока окрепнет и зацветёт. Срок неизвестен — недели или месяц. Риски: тварь перережет тропу, куст погибнет от случайности, я не доживу.
Или.
Отделить часть корня. Корневой отвод. Принести домой. Укоренить в тёмном месте — подпол, горшок под лавкой. Основной куст останется на Камнях — ослабленный, но живой. Если отвод приживётся, через три месяца запасной источник. Если нет, то потерял время и ослабил единственное растение. Операция по разделению может убить материнское.
Хирургическая дилемма. Резекция — отделить часть органа, чтобы сохранить целое.
Я не принял решения. Встал, прошёл к полке, где лежала тряпка с сухими корнями, и развернул.
Пятый корень — тот, что плотнее и темнее остальных. Понюхал. Горько-сладкий запах — чуть-чуть, на грани обоняния.
Одиннадцать-четырнадцать процентов активного вещества.
Если скомбинировать сухой корень с минимальным количеством свежего материала… Лист? Побег? Хватит ли на одну дозу?
Система не отвечала — слишком мало данных. Рецепт настоя из Тысячелистника не расшифрован.
Пластина двадцать четвёртая. Может, там.
Я положил корень обратно, завернул в тряпку и убрал на верхнюю полку.
Взял двадцать четвёртую пластину и поднёс к догорающей свече. Щурился, разбирая мелкие графемы.
Четырнадцать дней. Может, двадцать один. Если повезёт.
Свеча оплывала, воск стекал на стол. Я читал.
…
Текст на двадцать четвёртой был другим — снова инструкция, не дневник. Сухой перечень:
«…для укрепления сердечной мышцы: корень Тысячелистника (свежий, промытый), один [неразборчивая мера]. Кровяной Мох (сушёный), половина [неразборчиво]. Вода из родника, не из колодца. Варить на малом огне, пока не…»
Дальше скол. Край пластины отломан, текст обрывался.
Я выругался сквозь зубы.
Рецепт настоя для сердца. Наро записал его, и пластина сломалась. Случайность? Время? Или кто-то уронил?
Двадцать пятая. Схватил, поднёс к свече.
«…пока не станет цвета молодого мёда. Процедить. Пить тёплым, утром и вечером. Курс — [неразборчиво] дней. После перерыв в [неразборчиво], иначе сердце привыкнет и перестанет…»
Фрагменты. Куски. Как пазл с потерянными деталями.
Но главное я понял.
Настой существует, Наро его использовал. Рецепт неполный, но восстановить можно — методом проб, логикой, знанием биохимии из прошлой жизни.
Нужен свежий корень или хотя бы свежий лист — что-то живое от того единственного куста на Белых Камнях.
Дилемма никуда не делась. Ждать или рисковать?
Свеча догорела. Фитиль утонул в лужице воска, огонь мигнул и погас. Темнота заполнила комнату, разбавленная только слабым светом кристаллов, проникающим через щели в ставнях.
Я сидел в темноте, держа в руках глиняную пластину.
Считал дни.
Четырнадцать. Двадцать один. Где-то между.
Я положил пластину на стол. Добрался до кровати на ощупь и лёг.
Ноги гудели от усталости, поясница ныла. Бёдра чуть меньше, чем утром — мышцы начинали адаптироваться.
Тело медленно, неохотно, но привыкало.
Мозг ещё нет.
Я закрыл глаза.
Сон не шёл долго. Лежал в темноте, слушал тишину, чувствовал, как бьётся сердце — неровно, с микропаузами, но бьётся.
Ещё один день.
Потом ещё.
И ещё.
Сколько их осталось, не знал никто, даже система.
Глава 11
Утро началось с чужой боли.
Я сидел на крыльце, когда у калитки появилась первая тень — женщина лет тридцати, босая, с ребёнком на руках. За ней, чуть поодаль, переминалась сутулая фигура в платке — старуха, которую видел у амбара вчера. Третьим подошёл мужчина с ранней сединой, которого деревенские звали Седым. Он прихрамывал, придерживая поясницу рукой.
Горт уже суетился у очага во дворе. Вода грелась в котелке, рядом на чистой тряпке лежали миска с растёртым Горьким Листом и стопка полос ткани, которые я прокипятил накануне вечером. Нехитрый арсенал сельского врача.
— Проходите, — я кивнул женщине. — Садись вон на чурбак. Малого покажи.
Она села, придерживая ребёнка на коленях. Мальчишке года три-четыре. Рукава рубашки закатаны, и я сразу увидел россыпь мелких красных папул по обоим предплечьям, от запястий до локтей. Шея тоже. На лице чисто, на ногах чисто.
Контактный дерматит — не инфекция, не аллергия пищевая. Что-то потрогал, обо что-то потёрся.
Я взял его за руку осторожно, чтобы не напугать. Малец дёрнулся, но не заплакал. Присмотрелся: папулы поверхностные, без пузырьков, без мокнутия. Не ожог, а раздражение. Зуд, судя по расчёсам.
— Где он играл последние дни?
Женщина, кажется, не ожидала вопроса. Моргнула, сбилась.
— Да как обычно, у стены играл. У южной, где тень.
— Кусты там есть? Низкие, с мелким листом?
— Есть один, раскидистый такой. Детвора в нём прячется, когда в догонялки бегают.
[АНАЛИЗ СРЕДЫ: Потенциальный аллерген — кустарник у южной стены. Требуется идентификация вида. Рекомендация: образец листа]
— Горт, — позвал я, не оборачиваясь. — Сбегай к южной стене. Там куст с мелкими листьями. Сорви одну ветку, только рукой голой не хватай, через тряпку.
Горт кивнул и исчез за калиткой.
Я зачерпнул из миски кашицу Горького Листа. Развёл водой в глиняной чашке до жидкой консистенции — один к четырём, не гуще. Обмакнул чистую полосу ткани, отжал.
— Гляди сюда. Прикладываешь вот так, — положил компресс на предплечье малыша, — держишь, пока не высохнет. Три раза за день. И главное: не давай чесать. Ногти обрежь, если есть чем.
Женщина смотрела на мои руки, на прокипячённые тряпки, на то, как я отжимаю компресс.
— А заговор читать не надобно?
— Не надобно. Просто делай, как показал.
Она покачала головой, но больше не спрашивала. Достала из-за пазухи свёрток, положила на крыльцо. Запах хлеба, тёплого, свежего. Три лепёшки.
— Вот, — сказала коротко. — Спасибо, лекарь.
Я посмотрел на лепёшки, потом на неё. Женщина, которая кормит ребёнка, отдаёт еду чужому мужику. В деревне, где каждая горсть муки на счету.
— Спасибо, — сказал и забрал свёрток.
Старуха шагнула вперёд, едва женщина с мальчиком ушла. Бросила на меня взгляд из-под платка — оценивающий и нетерпеливый одновременно.
— Ну чего, лекарь, моя очередь, аль нет?
— Твоя. Садись.
Она села, кряхтя. Худая — кости торчат под балахоном. Дышала с присвистом, но не на вдохе, а на выдохе. Каждый второй-третий вдох заканчивался влажным бульканьем где-то глубоко в бронхах.
— Давно кашляешь?
— С весны. Нет, врать не буду, с зимы ещё. Мокрое было, сырость. Грудь заложило, да так и не отпустило.
— Откашливаешь?
— Бывает. Желтоватое такое, густое. Утром хуже всего.
Я приложил ухо к её спине и попросил дышать глубоко. Справа хрипы, но не сухие, как у Корявого. Влажные, средне- и крупнопузырчатые. Слева чище, но тоже с призвуком. Не спазм, а мокрота — скопление секрета в нижних долях.
Корявому давал бронхолитик, ибо Горький Лист снимал спазм. Здесь другая история — ей нужно отхаркивающее, что-то, что разжижит мокроту и поможет откашлять. В прошлой жизни для этого существовал амброксол — синтетический аналог вазицина. Здесь синтетики нет, но принцип тот же: нужно растение с муколитическим действием.