"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

— Ну чего? Спускайтесь, тут просто!
Просто для тринадцатилетнего мальчишки, который вырос в лесу.
Я сел на край, свесив ноги. Нащупал корень поплотнее, уперся руками, начал спуск — медленно, контролируя каждое движение. Корни были скользкими от сырости, грунт крошился под ногами.
На середине склона всё пошло не так.
Грудину сдавило.
Не резко, а медленно, как будто кто-то накинул на рёбра петлю и начал затягивать. Я замер, вцепившись в корень обеими руками. Периферическое зрение потемнело сначала по краям, потом глубже, сужая мир до тоннеля. Пальцы онемели. Колени подогнулись.
  
Пять секунд. Шесть.
Я повис на одних руках, упираясь носками в выступ. Тело стало чужим, тяжёлым, как мешок с песком. Горт что-то кричал снизу, но звуки доходили глухо, через слой ваты.
Дышать через нос, медленный выдох через рот. Раз. Два.
Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось снова — неровно, толчками.
Семь секунд. Восемь.
Темнота отступила. Мир вернулся на место сначала размытый, потом чуть чётче. Я висел на корне, и руки дрожали так, что кора впивалась в ладони.
— Лекарь! — Горт стоял прямо подо мной, запрокинув голову. — Вы чего? Застряли?
— Подожди. — Голос вышел хриплым. — Сейчас пройдёт.
Я считал. Двадцать ударов. Тридцать. Пульс выравнивался, но не до конца — оставался рваным, с микропаузами. Восемьдесят четыре в минуту. Без фибрилляции, но с экстрасистолами.
Три эпизода за трое суток.
В Первой городской я видел эту прогрессию сотни раз. Тишина, тишина, потом два эпизода за день, потом три, потом одышка в покое. Между «три эпизода» и «постельный режим» обычно проходило десять-четырнадцать дней.
С поправкой на молодое тело, на стимулятор Мха, на культивацию, которая, может быть, чуть-чуть укрепляла сосуды.
Две недели или три — не больше.
Заставил руки двигаться. Нащупал следующий корень. Опустил ногу. Ещё шаг. Ещё. Грунт осыпался из-под подошв, но я держался, стиснув зубы.
Дно оврага ударило в пятки. Я качнулся, едва не упал, но Горт был рядом — подставил плечо.
— Вы белый весь, — сказал он тихо. — Как Мамка, когда плохо ей было.
Я не ответил. Стоял, упираясь рукой в его плечо, и ждал, пока мир перестанет качаться. Запах сырой земли лез в ноздри, густой и тяжёлый.
— Ничего. — Я убрал руку, выпрямился. — Идём.
Горт смотрел на меня снизу вверх. В глазах не было страха, скорее то сосредоточенное внимание, с которым дети смотрят на взрослых, когда пытаются понять что-то важное.
Он не спросил — просто кивнул и пошёл вперёд, но теперь он не бежал — шёл рядом, чуть сбоку, подстраиваясь под мой шаг. Как будто боялся, что я снова замру посреди движения.
Противоположный склон дался тяжелее. Руки всё ещё дрожали, корни казались скользкими, как намыленные. Горт лез первым, показывая, куда ставить ноги. Время от времени оглядывался — не чтобы поторопить, а чтобы убедиться, что я справляюсь.
На полпути остановился отдышаться. Горт замер на корне выше, держась одной рукой.
— Наро тоже так делал, — сказал он. — Последний год. Сядет посреди тропы и дышит. Батька говорил, старость, а Наро отвечал: «Не старость, дурень, а мотор барахлит».
Мотор барахлит — точное определение. Вот только откуда в этом мире появилось такое слово, как мотор?
— Он часто сюда ходил?
— Каждый день, последнее время. Раньше реже — раз в три дня или около того. А потом как будто привязали его к этим камням.
Я кивнул и полез дальше. Каждый рывок вверх отдавался тупой болью за грудиной, но темнота больше не накатывала. Эпизод прошёл.
Выбрались. Тропа за оврагом была ровнее, шире. Свет изменился: через трещины в потолке пробивались полосы белёсого сияния, непохожего на привычное золотистое мерцание кристаллов — холодный свет, рассеянный.
— Вон, — Горт указал вперёд. — Белые Камни. Видите?
Я видел. Между стволами деревьев проступала светлая полоса — не земля, не кора, а что-то другое — известняк. Выход скальной породы на поверхность.
Мы шли ещё минут десять. Горт молчал, и это молчание было громче любой болтовни.
Белые Камни оказались не тем, что я ожидал.
Не романтическая полянка с цветами и мягким мхом. Выход известняковой скалы на поверхность: плоская площадка метров десять на двенадцать, окружённая невысокими скальными выступами. Потолок из ветвей здесь опускался ниже, чем в остальном Подлеске, и кристаллы висели совсем близко. Свет от них падал иначе — не золотой, а голубовато-белый, холодный, как свет операционной лампы.
Первое, что я заметил, так это порядок.
Камни вокруг площадки не были природными выходами — кто-то их сдвинул, уложил, выстроил невысокие бортики. В щелях между ними темнела старая органика — перегнившая, почти чёрная. Грунт внутри бортиков отличался от окружающего: более рыхлый, более тёмный.
[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Витальность 3.2 %. Деградация при отсутствии ухода. Следы обогащения органикой (6+ месяцев назад)]
Наро насыпал сюда компост. Может, перегной, или что-то из кладбищенской земли. «Бурое питание», как он писал.
— Вот они, — Горт указал на центр площадки. — Те самые цветки. Ну, были.
Шесть кустов, пять из них — сухие остовы. Серые стебли, ломкие, рассыпающиеся при касании. Я подошёл к ближайшему, присел на корточки. Сломал стебель — он хрустнул, как старый сухарь. Понюхал сердцевину — горечь и пыль, никакого сладковатого оттенка.
Мёртвый.
Второй куст, третий, четвёртый, пятый — один за другим, серые скелеты растений, которые умерли от жажды и отсутствия ухода.
Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.
— Все засохли?
— Почти.
Шестой куст рос у дальнего края, где скальный выступ создавал нишу. Защищённое место, ведь потоки воздуха обходили его стороной. Я подошёл ближе, присел.
Три бледных побега. Листья сероватые, без блеска. Ни одного цветка или бутона. Вот только стебли не сухие — гнутся, а не ломаются.
[АНАЛИЗ: Тысячелистник Сердечный. Состояние: критическое. Витальность растения: 12 %. Корневая система ослаблена, но жива. При правильном уходе, есть шанс на восстановление]
Я провёл пальцем по листу — шероховатый, чуть влажный у основания. Пахнет… слабо. Горько-сладкий оттенок, едва уловимый. Тот самый запах, который описывали Алли и Корявый.
— Живой? — Горт подошёл ближе, заглядывая через плечо.
— Еле-еле.
Я огляделся. Наро выстроил здесь не просто грядку, а микроклимат. Камни-бортики удерживали влагу и тепло. Скальный выступ защищал от ветра. Кристаллы над головой давали тот особый свет, который, похоже, нужен этому растению.
И кое-что ещё.
Канавка — узкая, сантиметров пять шириной, вырубленная в камне. Она шла от скалы к грядке, огибая выступы. Водовод. Наро прорубил желобок, по которому конденсат со стен стекал к корням.
Однако канавка была забита листьями, грунтом, мелкими камешками. Последний месяц никто не чистил. Вода скапливалась у стены, образуя лужицу, и не доходила до растения.
Вот почему пять из шести засохли. Вот почему шестой выживает — он ближе всех к скале, где влаги чуть больше.
Я достал нож и начал расчищать канавку. Грунт поддавался легко, камешки выковыривались кончиком лезвия.
— Дай руку.
Горт присел рядом, и мы работали вместе. Он выгребал мусор пальцами, я расширял канал ножом. Работа мелкая, кропотливая. Через десять минут желобок был чист от стены до грядки.
Вода не появилась мгновенно, но стена была влажной на ощупь: конденсат есть, просто его нужно направить.
— Каждый день, — сказал я, выпрямляясь. — Кто-то должен приходить и проверять канал. Если забьётся, то цветок умрёт.
  
Горт посмотрел на меня, на канавку, на чахлые побеги.
— Это тот цветок? Белые кисточки, который Наро выращивал?
— Он.
— И он от сердца?
Я не ответил. Прошёлся по площадке, осматривая мёртвые кусты. Стебли — полная труха. Но корни… Ковырнул землю у основания ближайшего остова. Корневой ком выдернулся легко — серый, ломкий. Понюхал — ничего, только запах сухой глины.