"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

В прошлой жизни не посадил ни одного. Жена возилась с фиалками по воскресеньям, а я читал историю болезни и не понимал, зачем ковыряться в земле. Ирина ставила горшки на подоконник, поливала из маленькой лейки с длинным носиком, щупала землю пальцами — «сухая» или «влажная». Однажды она сказала: «Саш, ты хоть раз в жизни что-нибудь посади». Я отмахнулся. Она не обиделась — никогда не обижалась на мелочи.
  
Сейчас на моей ладони лежало три месяца будущего. Если хотя бы три из шести взойдут к середине лета — будет собственная Пыльца. Если взойдут все, можно не только лечить, но и продавать. Первый шаг к экономике, которая позволит деревне пережить следующий год, когда Руфин снова опоздает с караваном.
Я положил первое семя в лунку. Присыпал землёй двумя пальцами, аккуратно. Уплотнил. Полил из фляги тонкой струйкой, чтобы не размыть.
Второе. Третье. Четвёртое.
На пятом ладонь кольнуло.
Не пальцы, не запястье — центр ладони, где хиромантка на ярмарке показывала «линию жизни», а молодой интерн Самойлов смеялся и спрашивал, где линия ишемической болезни. Три секунды — тепло, укол, тишина.
Я замер, не убирая руку из лунки. Пальцы в земле, субстанция — четыре процента.
Покалывание ушло. Система молчала. Меньше процента — всё та же цифра, которая не менялась неделю.
Но тело считало по-своему. Каналы в пальцах и запястьях, привыкшие к нагрузке (корзины, камни, нож), работали по накатанной. Центр ладони — новая зона. Не нагрузка её активировала, а контакт — живая земля, в которой текла витальная субстанция, пусть жидкая и слабая.
Корни нашли грунт.
Шестое семя. Последняя лунка. Земля, ладони, вода. Я выпрямился, отряхнул руки. Колени гудели от долгого стояния на корточках, поясница ныла.
Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и молчал. Впервые за всё время нашего знакомства он молчал не потому что нечего сказать, а потому что видел, что я сосредоточен, и решил не мешать.
— Поливать каждый день, — сказал я. — Утром по полфляги на каждую лунку, не больше. Зальёшь — сразу сгниют. Не дольёшь — тотчас высохнут.
— Это мне каждый день сюда бегать?
— Ты каждый день и так бегаешь.
— Ну так бегаю без дела, а тут с флягой тащиться…
— Тебе двадцать минут в одну сторону. Утром сбегал, полил, вернулся — полчаса из жизни.
Горт вздохнул с таким видом, будто ему поручили нести камень до столицы.
— Ладно. А когда вырастут?
— Три месяца.
— Три⁈ — он уставился на лунки. — А побыстрее нельзя?
— Нельзя.
Мальчишка ещё раз вздохнул. Посмотрел на лунки, посмотрел на меня. Почесал ухо (чистое, розовое, Алли бы одобрила).
— Наро тоже так говорил. «Нельзя, мол. Расти не торопится, и ты не торопись». Батька его за это не любил. Говорил, Наро мог бы быстрее людей лечить, если б захотел. А Наро отвечал, что быстрее и кладбище, и спешить туда незачем.
Мы шли обратно. Тропа знакомая — камни Наро под ногами, полумрак Подлеска впереди. Горт вернулся к обычному режиму и болтал без остановки, перескакивая с темы на тему с ловкостью белки по ветвям.
— А тётка Гильда вчера говорит, мол, колено почти не ноет. Делает ваши эти, ну, сгибания — утром и вечером, как велели. Сидит на лавке, ногу туды-сюды, туды-сюды, муж на неё смотрит, крутит у виска. А она ему: «Лекарь сказал, значит, надо». Первый раз за год без палки до колодца дошла.
Я слушал, не перебивая. Каждая мелочь складывалась в мозаику: Гильда двигается, девочка с дерматитом не чешется, мальчишка с вывихом лазит по деревьям здоровой рукой, Корявый дышит, Алли говорит — маленькие победы, из таких состоит работа врача: не подвиги, не чудеса, а тихий, монотонный сдвиг из «плохо» в «терпимо».
На подходе к частоколу Горт вдруг замолчал. Это было так непривычно, что я остановился.
— Чего?
Мальчишка стоял, глядя на свои ноги. Потом поднял голову.
— Лекарь. А вы правда не помните, откуда пришли?
Вопрос не первый. Горт спрашивал на Северном склоне, я ответил «издалека». Теперь он спрашивал снова, но другим тоном — не любопытство, а простая попытка понять.
— Помню, но рассказывать не буду.
Горт моргнул — переварил.
— Потому что нельзя или потому что не хотите?
— Потому что не поверишь.
Он подумал и кивнул.
— Ладно. — Пауза. Потом: — Я вот чего спросить хотел. Вы же тут останетесь? Ну, насовсем?
Вопрос ударил мягко, как выстрел через подушку.
— Не знаю, — сказал я честно. — Хотел бы.
— Ну и оставайтесь. Тут без лекаря тошно. Наро помер, тётка Элис только примочки делать умеет, от её примочек у Рытого нога три дня горела. А вы… ну, по-другому. Мамка вон говорит, первый раз за неделю дышит, будто камень с груди сняли.
Я кивнул. Мы пошли дальше.
У дома отпустил Горта — мальчишка умчался к Гильде — ужин, каша, привычный вечерний ритуал. Я зашёл в дом, поставил воду, съел остаток вчерашней лепёшки. Хлеб зачерствел, крошился в руках, но желудок принял его с благодарностью.
Полил грядку с Мхом. Бурые подушки по-прежнему неподвижны — ни роста, ни увядания.
Тринадцатая доза Мха. Пил медленно, сидя на крыльце, ощущая, как тепло растекается от желудка к конечностям.
Я закрыл глаза и прислушался к сердцу — семьдесят ударов в минуту. Тяжесть за грудиной сидела привычным грузом, но терпимая.
Завтра на восток. За пнём, мимо оврага, к белым камням. Полчаса ходьбы. Если хоть один корень Тысячелистника выжил за месяц без ухода, это не три месяца ожидания, как с Солнечником — это недели или даже дни.
«Без этого цветка я бы давно рядом с Кларой лежал».
Наро пользовал его десятилетиями. Значит, цветок рос стабильно, давал урожай, который можно было сушить и варить. Значит, место было подобрано правильно: белый известняк, бурое питание, лунный свет кристаллов. Идеальный микроклимат для капризного растения, которое Наро пестовал, как ребёнка, и которое держало его на ногах, пока Мор не оказался быстрее.
Я поднялся с крыльца, зашёл в дом, убрал горшок и лёг.
Не спал — считал шаги. Двадцать минут до Восточного пня, ещё десять до оврага, ещё десять до белых камней. Полчаса. Утром подъём, доза Мха, завтрак, и на восток с Гортом. С ножом, тряпкой, горшком. С надеждой, которую я запретил себе называть этим словом, потому что надежда — это не диагноз, не план и не лекарство. Надежда — это то, что остаётся, когда кончаются все три.
Но иногда её хватает, чтобы сделать следующий шаг.
  
Глава 9
 
Сухой папоротник хрустел под подошвой, как старые кости.
Тропа за Восточным пнём сужалась с каждым десятком шагов. Корни выпирали из земли узловатыми пальцами, заставляя смотреть под ноги. Горт бежал впереди, мелькая между стволами, и время от времени оборачивался, проверяя, поспеваю ли я за ним.
— За корягой налево, — бросал он через плечо. — Там ещё камень на собаку похож, ежели сбоку глядеть. А за ним — вниз.
Я кивал и запоминал по-своему: угол наклона градусов пятнадцать, почва песчаная с суглинком, расстояние между деревьями метра три-четыре. Детская карта накладывалась на мою, и получалось что-то среднее.
Воздух здесь был другим — плотнее, сырее. Свет падал скупо, процеживаясь через трещины в потолке из ветвей. На коре деревьев поблёскивал тёмно-бурый мох — не такой, как Кровяной, но похожий текстурой.
— Далеко ещё?
— Не-а. Вон, глядите, овраг.
Я увидел. Земля впереди обрывалась, словно кто-то резанул её гигантским ножом. Горт уже стоял на краю, болтая ногами над пустотой.
Подошёл ближе. Овраг был не глубоким — метров пять, но склоны круто уходили вниз, покрытые осыпающимся грунтом и корнями. Корни торчали из стен, как рёбра скелета, переплетаясь между собой. По ним предстояло спускаться и подниматься.
  
— Батька меня тут ловить учил, — Горт кивнул на дно. — Там Прыгуны бегают по утрам. Наро ругался, говорил, не лезь, убьёшься, а я всё равно лазил.
Он спрыгнул на первый корень, как будто это было не сложнее, чем шагнуть со ступеньки. Качнулся, перехватился, нырнул ниже. Через полминуты уже стоял на дне, задрав голову.