"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

[— Железы яда (под головным щитком): сохранность 81%]
[— Гемолимфа (полость тела): частично кристаллизована, сохранность 64%]
[— Хитиновый панцирь: инертен, алхимической ценности не имеет]
[Рекомендация: Экстракция желёз яда — основа для создания антитела. Метод: вскрытие, отделение желёз, растворение в тёплой воде (40–50°С)]
Я перечитал рекомендацию дважды. Экстракция желёз. Вскрытие. Отделение.
  
Руки вспомнили раньше, чем голова. Организм размером с кулак, с хитиновым панцирем вместо кожи и жалами вместо зубов.
Костяной нож — промыть. Кончик тонкий, острый, сойдёт за скальпель.
Я расстелил на столе чистую тряпку, положил на неё Жнеца и перевернул брюшком вверх. Шесть поджатых лапок торчали вверх — сухие, ломкие. Брюшко было мягче панциря, мембрана между сегментами подсохла, но не задеревенела.
Кончик ножа вошёл в мембрану между вторым и третьим сегментом. Тихий хруст. Я провёл разрез вдоль центральной линии, раздвинул края.
Внутри сухо. Гемолимфа кристаллизовалась в мелкие янтарные зёрна, облепившие стенки полости. Мышечные тяжи, соединявшие лапки с корпусом, ссохлись до волокон, но в верхней части, под головным щитком, я нашёл то, что искал — две железы, каждая размером с просяное зерно. Бледно-жёлтые, чуть прозрачные, с тонкими протоками, ведущими к жалам. Ядовитые мешочки, в которых хранился нейротоксин.
Они целы — высохли, но не разрушились. Оболочка держала содержимое, как оболочка капсулы.
Я отделил обе железы кончиком ножа и переложил в маленькую глиняную плошку. Залил тёплой водой из фляги ровно столько, чтобы покрыть. Через час содержимое размокнет и даст экстракт — не идеальный, не свежий, но рабочий.
Закрыл плошку тряпкой и отодвинул от края.
Следующий шаг: подготовка основы. Эссенция Кровяного Мха — стабилизатор. Пыльца Солнечника — проводник. Оба компонента нужно подготовить к смешиванию заранее, чтобы, когда нейтрализатор окажется в руках, можно было начать варку немедленно.
Отмерил нужные количества, опираясь на рейку Кирены, деления соответствовали мерной ложке Наро, которую я нашёл в ящике под столом. Ложка деревянная, с длинной ручкой, вогнутая часть отполирована до блеска тысячами погружений в жидкости. Старик пользовался ею всю жизнь.
Руки работали сами.
За окном свет продолжал темнеть. Зелень кристаллов наливалась синевой.
Я посмотрел на рейку. Час прошёл — обещал вернуть.
Взял рейку, вышел. По тропинке вниз, к мастерской. Кирена всё ещё работала, но доска была другой — длиннее, толще. Она строгала притолоку, судя по форме. Услышала шаги и обернулась.
Я протянул рейку. Она взяла, провела пальцами по пометкам, проверяя, всё ли на месте. Кивнула.
— Мазь, — напомнила коротко.
— Завтра.
— Ежели жив будешь.
Это прозвучало не как угроза и не как шутка — деревенский реализм. Лекарь, который бегает между больными, рискует сам стать пациентом.
— Буду, — ответил я и пошёл обратно.
Поднялся в дом, сел за стол и уставился на четыре подготовленных компонента.
Ожидание — худшая часть хирургии. Когда пациент на столе, ты работаешь. Когда пациент в палате, а ты стоишь в коридоре и ждёшь результатов анализов — вот тогда начинается ад. Потому что руки свободны, а голова нет, и она начинает генерировать сценарии, один хуже другого.
Варган напоролся на клыкача. Тарек споткнулся, сломал ногу. Мрак сомкнулся, и они заблудились. Лоснящееся поле пусто, Лоза не найдена, они возвращаются с пустыми руками. Лоза найдена, но повреждена при транспортировке — сок вытек, эффективность упала ниже рабочей.
Я потёр глаза. Хватит.
Рейка Кирены вернулась к хозяйке, но рейку я запомнил. Точнее, Система запомнила. Дозировки, пропорции, мерные единицы — всё осталось в базе. Когда дойдёт до варки, мне не нужно будет гадать, сколько Эссенции на сколько воды. Наро оставил шпаргалку, и я ей воспользовался.
Жалоба Наро тоже осталась, но не в базе, а в голове. Я отложил ключевую пластину и достал двадцать девятую, с крупным неровным почерком.
«…устал. Никто не умеет читать…»
Старик знал, что умрёт. Не конкретно, а абстрактно — так, как знает любой человек, перешагнувший определённую черту. Он записывал рецепты на коре, зная, что прочесть их будет некому. Складывал пластины в ящик, отдавал ящик старосте. «Если придёт кто-то, кто поймёт, отдай. Если не придёт, то сожги.»
Я убрал пластину и проверил плошку с железами. Вода помутнела, стала бледно-жёлтой. Железы набухли, размякли, оболочки начали отдавать содержимое. Ещё полчаса и экстракт будет готов.
Очаг. Разжечь или нет? Нет, рано. Огонь понадобится, когда все четыре компонента будут на столе. Зажгу слишком рано — прогорит впустую, а дрова не бесконечны.
Я сел на табуретку у окна и стал смотреть вниз.
Закрыл глаза только на секунду. Голова гудела от перенапряжения, и если дать ей минуту тишины без золотых табличек, без сканирования, без бесконечного парсинга чужого языка…
Стук.
Не в дверь — по ступеням крыльца. Быстрый, неровный, сбивающийся — кто-то бежал вверх по тропе и влетел на крыльцо с разгона.
Я открыл глаза и встал.
Дверь распахнулась. Горт. Лицо белое, скулы заострились, глаза огромные. Он держался за дверной косяк и хватал воздух ртом. Бежал от самого низа, от хижины Брана весь подъём, без остановки.
— Лекарь, — он выдохнул, и голос его был тонким, ломким, как ветка перед треском. — Она перестала дышать на три удара сердца, потом задышала снова. Но пальцы на ногах… они не шевелятся. Я проверял — колол иголкой. Она не чувствует.
Три удара сердца. Три секунды апноэ. Паралич спустился ниже — яд добрался до поясничного отдела, пережал нервы, питающие нижние конечности.
Диафрагма будет следующей.
Замедлитель больше не держит. Организм Алли, похоже, привык к седативу, как привыкают к обезболивающему — первая доза гасит боль, вторая притупляет, третья едва ощущается. Яд нашёл обходные пути и побежал по ним, как вода, нашедшая трещину в плотине.
Горт стоял в дверях и ждал. Ждал, что я скажу: «идём» или «ничего не поделаешь».
— Слушай внимательно. У матери есть сутки. Может, чуть больше. Снадобье, которое я дал утром, больше не помогает — тело привыкло. Мне нужен один ингредиент — он или у ручья, где маму укусили, или его принесёт Варган из леса, но он ещё не вернулся.
— А ежели не вернётся до утра?
Я не ответил. Мальчик и сам понял.
— Ручей, — он сказал, выпрямляясь. — Ты говоришь, оно у ручья растёт. Так пойдём.
— Один я не пойду и тебя не возьму — темнеет.
— А ежели дотемна?
Я посмотрел в окно — свет ещё держался. Бледный, тающий, но до полной темноты оставалось минут тридцать-сорок. До ручья двадцать минут ходьбы. Если бегом, то все пятнадцать. Найти, выкопать, вернуться.
Безумие.
— Бран дома?
— Дома. С мамкой сидит.
— Беги к нему. Скажи: лекарю нужна лопатка — маленькая, садовая, какая есть. Нож широкий и факел. Пусть ждёт у южных ворот через пять минут, не позже.
Горт сорвался с крыльца, не спрашивая больше ничего. Топот его ног по тропе вниз затих через несколько секунд.
Я схватил сумку. Фляга есть, костяной нож есть, горшок пустой — под корень. Тряпка мокрая — обернуть ком, чтобы земля не осыпалась.
Ключевая пластина. Взял её со стола, сунул в сумку, после чего вышел и закрыл дверь.
  
Глава 20
 
Бран ждал у ворот.
Он упирался плечом в левый столб, как будто без этой точки опоры свалился бы на месте. Факел торчал из-за пояса, обмотанный на конце промасленной тряпкой. Широкий нож висел в петле справа, а в левой руке он сжимал какую-то железку, которую я опознал не сразу — садовая лопатка: короткое лезвие, сточенное до половины, деревянная ручка, почерневшая от пота. Скорее скребок, чем инструмент для посадки, но копать сойдёт.
  
Горт стоял рядом. Плечи подтянуты к ушам, кулаки сжаты, подбородок вздёрнут. Поза человека, который уже принял решение и готовится его защищать.