"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Я провёл расчёт. Витальная насыщенность грунта сейчас четыреста тридцать восемь процентов от фоновой нормы. Капилляры расширяются на три процента в сутки. Линза субстанции лежит на глубине двух метров.
Если ничего не изменится, через восемь-десять дней субстанция выдавит себя на поверхность через трещины в фундаментах. Куча человек, из которых ни один не выше первого Круга, кроме исцелённого Варгана и Вейлы, стоят на линзе концентрированной витальной энергии, способной прожечь каналы любого, кто ниже четвёртого.
  
МОНИТОРИНГ: Состояние Корневого Реликта (Северный).
Пульс: 22 уд/мин (норма для стабильного Реликта — 12 уд/мин).
Витальная насыщенность грунта (радиус 100 м от расщелины): 438 %.
Расширение капилляров: +3 %/сутки.
Критический сценарий: выход субстанции на поверхность через 8–10 суток.
Рубцовый Узел: микроответвления в стенках аорты стабильны (3 шт.). Рост не зафиксирован.
Я убрал ладони от пола и потёр глаза. Жировая лампа на столе догорала, и её неровный свет ложился на ряды горшков, которые Горт выставил с вечера.
Горт пришёл до рассвета.
Я услышал его шаги за минуту. Дверь мастерской открылась, впустив полоску серого света и запах утренней сырости, и парень замер на пороге, увидев, что я сижу на полу.
— Ты не ложился, — сказал он.
— Нет.
Он кивнул, будто другого ответа не ждал, прошёл к столу и начал разжигать очаг. Через минуту огонь загудел, и по стенам мастерской заплясали тёплые тени.
— Сегодня ты варишь один, — сказал я.
Руки Горта замерли над очагом. Он медленно выпрямился и посмотрел на меня. В его глазах, в полумраке казавшихся совсем тёмными, мелькнуло что-то.
— Десять склянок, — продолжил я. — Стандартный протокол Корневых Капель. Утренняя и дневная варка. Вейле нужна партия к концу недели, а я буду отсутствовать до вечера.
— Куда?
Я помолчал. Горт заслуживал ответа, но не полного, потому что информация о втором Реликте и подземной лаборатории была из тех, которые меняют поведение людей непредсказуемо, а мне нужно, чтобы в моё отсутствие мастерская работала как часы.
— На юго-восток. Разведка. Восемь километров.
— Один?
— С Тареком.
Горт кивнул. Его челюсть чуть сжалась, и я отметил привычный жест: парень прикусил изнутри щёку, обдумывая что-то, что не решался произнести. Потом всё-таки сказал:
— Протокол я знаю. Но если температура воды уйдёт выше шестидесяти пяти на этапе фильтрации, стабилизатор свернётся. Я видел, как ты вчера корректировал — подливал холодную воду из второго кувшина. Сколько?
Правильный вопрос.
— Три глотка из стандартной кружки, — ответил я. — Лей медленно, по стенке, чтобы не вызвать резкий перепад. Если не уверен, то сними горшок с огня на десять ударов сердца, потом верни. Лучше потерять минуту, чем партию.
— Три глотка. Понял.
Я встал, подошёл к столу и взял чистый черепок. Записал протокол целиком, от первого до последнего шага.
Горт читал, пока я писал, заглядывая через плечо. Когда я закончил, он протянул руку и забрал черепок.
— Повтори, — сказал я.
Он повторил слово в слово, не запинаясь. Температуры, пропорции, признаки, последовательность.
Я подождал, пока он закончит. Потом сказал:
— Третий этап. Какая температура фильтрации?
— Шестьдесят.
— Неправильно. Пятьдесят восемь. Шестьдесят — это верхний предел, при котором стабилизатор ещё держит структуру. Рабочий режим составляет пятьдесят восемь. Если ты варишь на пределе, одно колебание огня — и вся склянка в отход.
Горт моргнул, потом посмотрел на черепок, где я записал «58–60°C», и кивнул.
— Пятьдесят восемь — рабочий. Шестьдесят — потолок.
— Хорошо.
Я выждал ещё секунду, наблюдая за его лицом. Никакой обиды от поправки, никакого раздражения, только спокойная фиксация в памяти. Парень учился так, как должны учиться те, от чьих рук зависят жизни: молча, быстро, без права на повторную ошибку.
— Одна вещь, — добавил я. — Если Ферг начнёт кричать или биться, не подходи. Отправь Дейру за Аскером. Сброс только через десять часов после последнего, не раньше. Если кто-то решит, что кузнецу «плохо» и нужно помочь, не давай.
— А если ему действительно станет плохо?
— Каналы на руках. Если трещины откроются, увидишь бордовые пятна на повязках — тогда зови, но не раньше.
Горт записал это на обороте черепка. Почерк у него неровный, угловатый, но разборчивый. Через полгода он будет вести лабораторный журнал не хуже интерна на третьем году.
Я собрал поясную сумку.
На выходе из мастерской столкнулся с Киреной.
Женщина стояла на коленях у фундамента, обмазывая глиной трещину, которую обнаружили вчера вечером — тонкая линия, не шире пальца, змеилась по камню от основания стены до земли. И в ней, в этой трещине, блестело бордовое — субстанция сочилась наружу медленно, по капле, как сукровица из неглубокой царапины.
Кирена подняла голову. Её лицо было спокойным, и это спокойствие было хуже любой паники, потому что означало: она видела достаточно, чтобы перестать удивляться.
— Ещё две, — сказала она. — На восточной стене и у загона. Вчера их не было.
Я присел рядом и прижал ладонь к камню.
— Замажь все три, — сказал я. — Глина с мхом толстым слоем. Это не остановит процесс, но замедлит.
— Что это? — спросила Кирена.
Я выпрямился и посмотрел на южную стену деревни.
— Давление, — ответил я. — Снизу.
Женщина не стала переспрашивать. Молча вернулась к работе, и мокрый шлепок глины по камню был единственным звуком на утренней площади.
Аскер ждал у северных ворот.
— Трещины в фундаменте, — сказал я Аскеру вместо приветствия. — Три штуки. Кирена замазывает.
Аскер не шевельнулся. Его глаза скользнули по мне.
— Бордовое, — сказал он.
— Да. Субстанция та же, что в расщелине. Поднимается медленно, но поднимается. Если процесс не остановить, через неделю-полторы она пройдёт через фундамент.
— И тогда?
— Тогда всё, что стоит на этой земле, окажется в зоне прямого контакта с витальной энергией, которая в четыре раза превышает норму. Для тех, у кого есть каналы, это лишь болезненно. Для тех, у кого нет — очень опасно. Для детей и стариков — смертельно.
Аскер молчал. Его правая рука, скрещённая на груди, чуть сжалась.
— Под нами что-то просыпается, — продолжил я. — Ночные толчки — не землетрясение — это пульс, и он ускоряется. Те, кто спустился без спроса, его ранили. Они сломали то, что Наро строил четырнадцать лет — доверие.
— Доверие, — повторил Аскер. В его голосе не было насмешки, только осмысление. — Камень доверяет?
— Да.
Аскер провёл ладонью по лысой голове. Движение, которое я уже научился читать: он принимал решение.
— Что тебе нужно?
— День. В восьми километрах к юго-востоку есть тот, кто справляется с этим уже двадцать лет. Мне нужен его опыт. Без него я буду тыкать пальцем в темноте и надеяться, что камень не решит вскрыть землю у нас под ногами.
— Один?
— С Тареком.
Аскер посмотрел на охотника. Тарек выдержал его взгляд, не дрогнув, и в этой секунде молчаливого обмена было всё, что нужно знать об отношениях между вождём и воином — Аскер доверял ему мою жизнь, а Тарек принимал это доверие как приказ.
— День, — сказал Аскер. — Не два. Если к закату не вернёшься, мы закрываем ворота и ждём. Не ищем.
— Понял.
Аскер сделал шаг в сторону, освобождая проход. Потом остановился.
— Лекарь.
Я обернулся.
— Нет, ничего, ступай…
Я кивнул.
Дрен отодвинул засов, и южные ворота открылись. За ними лежал Подлесок, стена полумрака, мокрой коры и тишины, в которой каждый звук казался слишком громким.
  
Мы вышли. Ворота закрылись за спиной с глухим стуком засова, и я почувствовал, как этот звук отрезал меня от всего, что было привычным и контролируемым — от мастерской, от горшков, от черепков с протоколами. Впереди было восемь километров леса, который не принадлежал людям.