"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Я разорвал контакт и выдохнул.
Работает.
Не убивает и не лечит, но ослепляет мицелий на участке контакта.
Горт стоял за моей спиной и смотрел на стену с выражением человека, который только что увидел, как вода потекла вверх по склону.
— Лекарь, — его голос был тихим, почти шёпотом, — чё ты намазал?
Я посмотрел на плошку. Сока осталось на донышке — хватит ещё на метр, может, на полтора.
  
— Будущее, Горт, — сказал я. — Может быть.
Он не стал переспрашивать. Просто кивнул и подобрал плошку, когда я протянул её ему, держа обеими руками, как держат что-то хрупкое и дорогое.
Три ветки. Сока с каждой на два-три метра стены. Итого мы имеем максимум десять метров, если выжать до последней капли. Периметр частокола Пепельного Корня — сто двадцать метров по внешнему контуру. Мне нужно в двенадцать раз больше, и это по минимуму, без запаса, без повторного нанесения, без учёта того, что дождь или просто время могут смыть защиту.
Собиратели нашли три куста на восточном склоне, у жёлтых камней, в трещине между корнями, где-то на границе здоровой и больной зоны. Чтобы собрать больше, нужно снова выйти в лес, где бродили двадцать восемь обращённых и бог знает что ещё.
Я взял чистый черепок и написал угловатыми знаками: «Красножильник. Репеллент мицелия. Действует в прямом контакте. Радиус не более 10 см от обработанной поверхности. Длительность неизвестна (тест продолжается). Нужен объём. СРОЧНО: экспедиция к восточному склону под охраной. Минимум 30 веток для покрытия периметра.»
Положил черепок на полку рядом с остальными и пошёл к дому Аскера, потому что экспедиция — это люди, оружие и решение, которое принимает не лекарь.
…
Крик донёсся до меня раньше, чем я дошёл до крыльца Аскера.
Женский голос — высокий, срывающийся на визг, и в нём не было слов, только звук — чистый, животный, какой издаёт человек, у которого отняли последнее и который ещё не понял, что отнятое не вернуть. Этот крик ударил по деревне, как камень по воде, и за ним потянулись круги: хлопнула дверь у Кирены, загремело ведро, кто-то из зелёных на навесе приподнялся на локте, щурясь со сна.
Я развернулся и побежал к восточным воротам.
У ворот стояли семеро. Двое мужчин — один постарше, жилистый, с дублёной кожей лесного жителя, второй моложе, с залёгшими тенями под глазами. Они держали самодельные носилки из палок и рваной оленьей шкуры. На носилках лежал старик, и даже без витального зрения я видел то, что видит любой врач.
Подросток лет тринадцати привалился к частоколу справа от ворот. Худой, скуластый, с тем затравленным взглядом, какой бывает у бездомных собак. Правая рука обмотана тряпкой, бурой от засохшей крови, и он прижимал её к животу, баюкая, как раненую птицу.
А у самых ворот женщина.
Молодая, босая, в разорванном на плече платье, грязном от лесной земли и пота. Она билась о ворота, и звук был глухой, мёртвый, ладонь по бревну, снова и снова, как метроном. В другой руке она прижимала к груди свёрток из серой ткани, и свёрток не двигался, не издавал ни звука, и это отсутствие звука было громче её крика.
Рядом с ней стоял мальчик лет шести. Он держался за подол её платья и молчал. Не плакал, не звал, не дёргал за руку, просто стоял и ждал, и на его лице было выражение, которого я не видел у шестилетних.
Кирена стояла по эту сторону ворот. Руки в кулаках, плечи развёрнуты, лицо, как серый камень. Она не открывала и не собиралась.
— Впустите! — женщина ударила ладонью по бревну, и кожа на костяшках лопнула, размазав кровь по серой древесине. — Ради всего, впустите! Он не дышит, спасите его, я заплачу, я всё отдам, у меня есть серьга серебряная, возьмите, только впустите!
Я подошёл к щели между брёвнами. Прижал ладонь к корню, торчавшему из-под фундамента ворот, и замкнул контур. Водоворот раскрутился, и мир изменился.
Свёрток на руках матери пуст. Не «мёртв» — именно пуст: ни тепла, ни пульса, ни остаточной витальной тональности, ни даже того слабого, затухающего эха, которое ещё несколько часов после смерти держится в остывающем теле, как запах духов держится в пустой комнате.
Ребёнок умер не менее шести часов назад. Мать несла его всю ночь босиком по мёртвому лесу, сквозь газовые карманы и паразитные лозы, прижимая к груди тело, которое остывало с каждым шагом, и я был уверен, что она знала. Она не могла не знать — ни одна мать не спутает сон ребёнка со смертью, потому что живой ребёнок дышит, шевелится, его тело тёплое и мягкое, а мёртвый… мёртвый просто тяжёлый. Но она несла, потому что отпустить означало признать, а признать она не могла, и пока она шла, пока руки были заняты, пока свёрток лежал у сердца, оставалась щель, в которую можно было протиснуть надежду.
Я разорвал контакт.
— Кирена, — сказал тихо, чтобы слышала только она. — Младший мёртв не менее шести часов. Не говори ей. Она сама поймёт, когда остановится.
Кирена сглотнула. Я видел, как дрогнули мышцы вокруг её глаз, а потом лицо снова стало каменным.
Женщина перестала бить в ворота не потому что услышала мои слова — она была по другую сторону и не могла слышать. Просто руки устали. Она опустилась на колени, всё ещё прижимая свёрток к груди, и начала раскачиваться и звук изменился. Крик ушёл, и на его место пришёл вой — тихий, монотонный, идущий из такой глубины, какой я не слышал за всю медицинскую карьеру ни в реанимации, ни в палате паллиатива, ни у кровати умирающего. Этот звук не был горем, он был тем, что стоит за горем, когда горе уже прошло и осталась только пустота, которую нечем заполнить.
У Горта за моей спиной начали трястись руки. Я слышал, как стукнула плошка, которую он держал.
Мальчик шести лет стоял рядом с матерью и не плакал. Он присел на корточки, протянул руку и положил ладонь ей на колено, продолжая молчать. И это молчание было страшнее воя, потому что ребёнок, который умеет молчать так, уже не совсем ребёнок.
Жилистый мужчина, что постарше, опустил свой край носилок на землю и шагнул к женщине. Наклонился, взял её за плечи и что-то сказал ей на ухо. Я не расслышал. Она замотала головой резко, яростно, и прижала свёрток ещё крепче.
Аскер пришёл через пять минут. Он появился из-за угла дома без спешки, одетый, подпоясанный. Выслушал меня стоя, не перебивая, глядя мимо моего плеча на ворота. Выслушал Кирену, та сказала три слова: «Семеро. Один при смерти». Потом подошёл к щели и долго смотрел наружу.
Повернулся. Его глаза нашли мои.
— Лагерь переносим внутрь.
Я ждал этих слов. Знал, что он их скажет. И всё равно они ударили, потому что «внутрь» означало в деревню, за частокол, рядом с нашими домами, с нашим колодцем, с нашими детьми.
— Не потому, что мне жалко, — продолжил Аскер, и его голос был ровным, без тени сомнения. — А потому, что снаружи они сдохнут к утру. Все. Обращённые подрыли южную стену, через двое суток придут ещё шестьдесят. Если беженцы останутся за частоколом, они станут мясом, а потом ещё шестьюдесятью парами рук, которые будут копать под нашими стенами. Каждый мертвец — это минус один для нас и плюс один для них.
— Куда? — спросил Бран, подошедший к нам от южной стены с лопатой на плече. — У нас двор, не поле. Куда ты шестьдесят человек-то запихнёшь?
— К восточной стене. Навес, второй частокол из тех стволов, что ты рубил для рва. Один вход, одна калитка, на калитке Дрен. Больные по ту сторону, наши по эту. Если кто из жёлтых перейдёт в красную и обратится, Дрен не выпустит. Если кто из наших полезет к ним без разрешения лекаря, Дрен не впустит. Всё ясно?
Бран посмотрел на Аскера, потом на меня, потом снова на Аскера. Почесал затылок лопатой — жест, который в другой ситуации был бы комичным.
  
— Три часа, — сказал он. — Стволы на месте, настил поверху, пару поперечин для прочности. Дрянь работа, но стоять будет.
— Три часа, — подтвердил Аскер. — Кирена, считаешь каждого — имя, откуда, сколько дней болеет. Углём на доске, как с прошлыми.