"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Я поднялся, размял ноги и пошёл к южной стене.
Опустился на землю, скрестил ноги, положил левую ладонь на корень и закрыл глаза.
Контур замкнулся на втором вдохе.
Направил поток к сердцу. Привычный маршрут: из ладони по левому предплечью, через плечо, вниз по грудной стенке, и вот он рубец. Фиброзная ткань на стенке левого желудочка — мой вечный спутник, моя ахиллесова пята, мой таймер обратного отсчёта.
  
Только сегодня он отозвался иначе — ровной пульсацией, ритмичной, синхронной с ударами сердца.
Рубец был жив, но края — пограничная зона шириной в два-три миллиметра — работали. Они были частью органа, пусть слабой, пусть нестабильной, но функционирующей, и каждый сердечный цикл включал их в общее усилие, и сердце, получив эту дополнительную площадь сокращения, билось чуть сильнее, чуть увереннее, чуть ровнее, чем вчера.
Я оторвал ладонь от корня.
Контур оборвался. Внешняя подпитка прекратилась, и водоворот остался один, на собственной инерции, как колесо, которому перестали помогать педали.
Двенадцать минут ровно и только тогда контур начал затухать. Покалывание стало отчётливым, водоворот потерял устойчивость, и я почувствовал, как поток распадается на отдельные нити, истончается, тает.
Я положил ладонь обратно на корень, но не для культивации, а для сканирования. Водоворот мне для этого не нужен: достаточно контакта и лёгкого расширения восприятия.
Корневая сеть ответила хриплым, болезненным шёпотом. Здоровые участки, что ещё оставались к западу и северо-западу от деревни, пульсировали медленно, тяжело, как пульсирует сердце уставшего человека. Восток молчал. Юг жутко хрипел.
И в этом хрипящем фоне проступали маячки. Двадцать четыре пульсирующих точки вокруг деревни.
Обращённые были на месте. Я чувствовал их через подошвы, через корень под ладонью, через саму землю, которая передавала их вес и положение с точностью, недоступной глазам в темноте.
Но что-то изменилось.
Я не сразу понял, что именно. Маячки горели на тех же позициях, что и днём, периметр деревни, от ста до ста пятидесяти метров от частокола. Пульс тот же, частота та же, синхронность та же — всё на месте. И всё-таки что-то было не так — какой-то новый обертон в сигнале, которого я не слышал утром.
Вслушался глубже, расширяя контакт, как расширяют диафрагму стетоскопа, чтобы уловить шум, скрывающийся за основным тоном.
И понял.
Они были ниже.
Утром маячки стояли вертикально: две ноги на земле, тело вверх. Сейчас центр масс каждого маячка сместился вниз, ближе к земле, и контур сигнала изменился — вместо вертикальной линии каждый маячок стал горизонтальной кляксой, распластанной по поверхности.
Они на коленях.
Все двадцать четыре.
Я напрягся, вжимая ладонь в корень, выдавливая из контакта максимум информации, и корневая сеть, кряхтя и хрипя, дала мне ещё один слой: вибрацию — мелкую, ритмичную, идущую от каждого.
Руки!
Сорок восемь рук, погружённых в землю, двигались синхронно. Скребли, рыхлили, выгребали грунт. Один гребок в две секунды — точно, ритмично, как работают поршни в двигателе, и каждый гребок отзывался в корневой сети микровибрацией, которую я улавливал через ладонь на корне.
Холод прошёл по позвоночнику.
Я вскочил, и колени подогнулись, но устоял, схватившись за бревно стены, и крикнул:
— Дрен! — голос вышел хриплым, сорвался, я откашлялся и крикнул снова: — Дрен, что ты видишь⁈
С вышки ответили не сразу — две секунды тишины, потом скрип досок, потом голос, хриплый и срывающийся — голос человека, который только что смотрел в темноту и увидел то, чему не хотел верить:
— Копают! Лекарь, они копают! Все разом! Как кроты, руками в землю, и гребут!
Я развернулся и побежал через двор. Ноги слушались плохо, но я бежал, и каждый шаг по утоптанной земле отдавался в ладонях отголоском того, что творилось за стеной.
— Аскер! — мой крик разорвал ночную тишину двора, и из трёх домов одновременно выглянули лица: Горт из-за двери Наро, Кирена из-за угла, кто-то из зелёных с навеса. — Аскер, они копают!
Дверь дома старосты открылась, и Аскер вышел на крыльцо. Он не спал — одет, подпоясан, в руке масляная лампа, которая качнулась и бросила на его лысую голову рыжие блики. Его глаза нашли меня в темноте мгновенно.
— Где?
— Везде. Все двадцать четыре опустились на колени и роют землю у основания частокола. Подкоп, Аскер. Не штурм, а подкоп. Они подрывают фундамент.
Аскер не задал ни одного лишнего вопроса. Поставил лампу на перила, сошёл с крыльца и зашагал к южной стене, и я пошёл за ним, и Кирена за мной, и Горт, бросивший склянки, и ещё двое из зелёных, которые спали у костра и вскочили от крика.
У южного участка Аскер остановился и прижал ухо к бревну. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как замерла грудная клетка — он задержал дыхание, слушая.
Скрежет тихий, методичный, идущий из-под земли. Как будто кто-то водил ногтями по доске, только звук шёл снизу, из-под фундамента, и он был не одиночным, а множественным, ведь десятки пальцев скребли грунт одновременно, и этот сухой, шуршащий хор пробирался сквозь дерево и камень, как грунтовая вода просачивается сквозь стену подвала.
Аскер отстранился от бревна. Его лицо в свете далёких углей было спокойным.
— Бран! — позвал он, не повышая голоса, но так, что его услышали на другом конце двора.
Тяжёлые шаги. Кузнец возник из темноты, как появляется медведь из чащи — сначала силуэт, потом массив плеч, потом лицо, плоское и широкое, с глазами, которые не моргали.
— Слышу, — сказал Бран раньше, чем Аскер успел заговорить. — С вечера слышу. Думал, мерещится. Не мерещится.
— Южный участок, — сказал Аскер. — Гнилое бревно, через которое Элис ушла. Насколько глубоко оно сидит?
Бран подошёл к стене, присел на корточки и провёл рукой по нижнему бревну. Его пальцы нашли щель, из которой сыпалась земля — мелкая, сухая, как песок в часах. Он покопал ногтем, и кусок коры отвалился вместе с комком грунта.
— На ладонь ушло, — сказал он. — Может, на полторы. Земля рыхлая — ежели так дальше пойдёт, к утру нижнее бревно провиснет. Подпорка изнутри не поможет — они не давят, они вынимают. Основание уходит, стенка сядет сама.
Аскер повернулся ко мне.
— Сколько их? Точно двадцать четыре?
Я положил ладонь на ближайший корень, торчавший из фундамента. Контакт, быстрое сканирование — маячки вспыхнули на карте восприятия, как точки на радаре.
— Двадцать четыре. Распределены равномерно. Шесть у южной стены, пять у западной, пять у восточной, четыре у северной, четыре у ворот.
— У ворот тоже?
— Тоже. Копают под створку.
Аскер помолчал три секунды, пять. Потом повернулся к Брану.
— Ров, который ты вырыл сегодня, какой глубины?
— По колено. Успели полосу в двадцать шагов, перед южной и западной.
— Углубить вдвое прямо сейчас — факелы, лопаты, всех, кого можешь поднять. Землю из рва на стену, засыпать подкоп обратно. Если они вынимают, мы засыпаем. Посмотрим, кто быстрее.
Бран кивнул и ушёл, и через минуту двор ожил. Лопаты, факелы, сонные голоса, ругань, хриплые команды. Кирена раздавала инструменты, Горт тащил мешки с землёй, которые дневная бригада оставила у стены. Люди работали в темноте, освещённые факелами, и их тени метались по стенам домов, как тени в пещере, и скрежет лопат по каменистому грунту мешался со скрежетом из-за стены, и на несколько секунд мне показалось, что вся деревня превратилась в один гигантский муравейник, где внутренние муравьи засыпают то, что внешние выкапывают, и эта гонка не имеет конца, потому что муравьи не устают.
  
Но люди устают, а обращённые нет.
Я стоял у стены, слушая ритм сорока восьми рук.
Сеть не штурмовала. Она не бросала свои марионетки на частокол, не пыталась выломать ворота — она просачивалась через самое слабое место медленно, терпеливо, с точностью, которой не обладает ни один живой человек, но обладает организм, для которого время не ресурс, а среда обитания.