"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Шестой. Седьмой. Восьмой.
Волна серебра хлынула к голове. Прошла подключичные артерии, вошла в наружные сонные, ударила по сетке капилляров в основании черепа, и каждый удар отгонял мицелий дальше вглубь, как прилив отгоняет мусор от берега.
И добралась до кокона.
Клубок мицелия на гипоталамусе, размером с фасолину, принял удар серебра и сжался. Серебро обтекало его, заливало пространство вокруг, убивало отдельные нити, которые ещё цеплялись за окружающие ткани, но сам кокон держался — плотный, компактный, непроницаемый, как жемчужина в раковине, которую моллюск создал вокруг занозы.
  
Я разорвал контакт с корнем и выдохнул.
Девочка открыла оба глаза.
Правый глаз — карий, ясный, с тем влажным блеском, который бывает у детей после плача или долгого сна. Левый всё ещё чёрный, но уже не гладкий: по его поверхности побежали тонкие серебристые прожилки, как трещины на льду — следы экстракта, добравшегося до глазного яблока.
Отец стоял над ней, не шевелясь.
«Папа», — сказала девочка правой стороной рта, и голос был тонким, сиплым, голосом ребёнка, который не говорил несколько дней.
Отец опустился на колени. Его рука потянулась к её лицу, но замерла на полпути — боялся дотронуться.
Потом левая сторона рта девочки дёрнулась. Губы сложились в форму, которой шестилетний ребёнок не складывает — слишком чёткую, слишком взрослую, как будто за мышцами стоял другой оператор, привыкший к другому аппарату.
«Сухой Лог», — произнесла девочка, и интонация не принадлежала ей.
Голос тот же, детский, высокий, но ритм, ударения, паузы — всё было чужим. Так читают вслух текст на незнакомом языке, выговаривая каждый слог отдельно, без понимания.
Отец отшатнулся. Ормен, стоявший у навеса с миской в руках, обернулся так резко, что миска вылетела из пальцев и ударилась о камень.
— Чего она сказала? — его голос изменился за полсекунды — из бытового стал хриплым и плоским, как голос человека, которому наступили на горло.
«Сухой Лог», — повторила девочка. Левый глаз смотрел не на отца, не на Ормена, а сквозь стену, сквозь брёвна, на восток, где в десятках километров пульсировали подземные нити мицелия. — «Сорок три. Идут».
Ормен не двинулся. Стоял, глядя на девочку, и его лицо из загорелого стало серым, будто кто-то за секунду вытянул из него всю кровь. Костяшки правой руки побелели — он сжимал кулак так, что ногти впивались в ладонь.
Сухой Лог — его деревня. Сорок три — скорее всего, число людей, которых он оставил, когда взял Нэллу и ушёл к Пепельному Корню.
Я прижал ладонь к корню, снова замкнул контур. Кокон в мозге девочки пульсировал слабо, ровно, на той же частоте, что и обращённые за стенами деревни. Он потерял контроль над телом, но сохранил связь, и теперь информация из грибной сети проходила через уцелевший узел, как радиосигнал через антенну, и выходила через речевой аппарат, который мицелий ещё контролировал через левый лицевой нерв.щ
Девочка была приёмником.
— Ормен, — позвал я через стену. — Ормен, послушай меня.
Он не отреагировал — смотрел на девочку, и я видел, как его грудь ходит ходуном — короткие, рваные вдохи, на грани паники.
— Ормен! — громче, жёстче. — Она не знает, что говорит. Она повторяет то, что передаёт сеть. Как эхо. Понимаешь? Это не её слова.
Он сглотнул. Кадык на его шее дёрнулся вверх-вниз.
— Сорок три, — повторил он хрипло. — Все? Все сорок три?
Я не мог ответить. Не знал, означает ли «сорок три идут», сорок три обращённых, или сорок три живых, или что-то ещё. Сеть передавала числа и направления, как передаёт координаты военный штаб, но без контекста число могло значить что угодно.
— Не знаю, — сказал я честно. — Но запишу каждое слово, которое она скажет. Может быть, это даст нам карту их движения.
Ормен отвернулся. Прошёл к краю лагеря, встал лицом к лесу и стоял так минуту, две, три, не шевелясь.
Я достал чистый черепок и написал: «Сухой Лог. 43 обращённых. Направление — восток. Девочка — приёмник сети. Экстракт подавил моторику мицелия, но не связь. Кокон жив, функционирует как ретранслятор».
Дагон сидел рядом с девочкой и держал её за правую руку. Левая рука ребёнка лежала поверх шкуры, и пальцы на ней были бурыми, с подсыхающими корками на месте некроза, но костяшки порозовели, так как кровоток выше запястья восстанавливался.
Потом через лагерь, из-за навеса жёлтых, донёсся кашель — влажный, булькающий, с тем хрипом, который слышал сотни раз в реанимации и который означает одно: жидкость в лёгких. Я вытянул шею и посмотрел через щель.
Женщина с грудным ребёнком сидела на земле, согнувшись, и кашляла в тряпку. Тряпка была бурой.
Лайна уже бежала к ней, придерживая подол. Опустилась рядом, прижала пальцы к шее женщины, считая пульс по тому методу, которому я обучил её три дня назад.
— Сто десять! — крикнула она мне. — Нитевидный, чуть слышно!
Я замкнул контур. Витальное зрение показало то, чего боялся: тональность крови женщины изменилась за ночь. Вчера она была ровная, с лёгким двоением на верхних нотах — стандартная жёлтая зона. Сегодня уже появились тромбы в лёгочных артериях, которых двенадцать часов назад не было. Бурые сгустки, перекрывающие мелкие ветви, как заторы на реке. Правое лёгкое работало на треть, ведь нижняя доля уже не снабжалась кровью.
Она перешла из жёлтой зоны в красную за двенадцать часов. Не за трое суток, как я рассчитывал, а за ночь. Мор ускорялся, либо концентрация в воде выросла, либо что-то изменилось в самой сети, и болезнь, получив подпитку от усилившейся Жилы, перешла на другую скорость.
— Лайна! Гирудин, одна склянка, по губам, как с Миттом! И ивовый отвар сразу после! Быстро!
Лайна метнулась к запасам. Дагон, не дожидаясь команды, забрал младенца из рук женщины — ребёнок закричал тонко и пронзительно, и этот крик резанул по нервам так, как не резал ни один звук за всё время в лагере.
Младенец чист, я проверил — его тональность ровная, чистая, с тем звонким обертоном, который бывает только у совсем маленьких, чья кровь ещё защищена материнскими антителами. Но мать…
Женщина перестала кашлять, откинулась на шкуру и закрыла глаза. Лайна намазала ей губы гирудином осторожно, аккуратно, как я учил. Потом дала отвар. Женщина глотала с трудом, и половина стекала по подбородку, но хоть что-то попало внутрь.
Я просидел у щели до вечера, контролируя её состояние через контур. Гирудин замедлил тромбообразование, но не остановил, ведь новые сгустки формировались медленнее, однако формировались, и каждый час правое лёгкое теряло ещё немного живой ткани. Тональность крови глохла, как глохнет струна, на которую давят пальцем. К закату она стала почти неслышной.
Женщина пришла в сознание один раз ближе к сумеркам. Лайна сидела рядом, держала её за руку, и женщина повернула голову и прошептала что-то, что я не расслышал через стену. Лайна наклонилась ближе, и её лицо, которое за эти дни стало старше на десять лет, не дрогнуло ни единой мышцей. Она просто сжала руку женщины и кивнула.
Потом женщина закрыла глаза и больше не открыла их.
Бран пришёл за телом через час. Молча, не спрашивая, он завернул тело в шкуру, поднял на руки и понёс к ямам, вырытым за восточной стеной лагеря.
Младенец кричал на руках чужой женщины из зелёных, которая вызвалась кормить. Крик был тонким, монотонным, без пауз, как сигнал тревоги, который никто не может выключить. Он проникал через стену, через брёвна, через щели, и висел над двором Пепельного Корня, как дым над костром, и я слушал его, сидя на крыльце дома Наро, и считал удары собственного пульса.
  
Горт вышел на крыльцо и сел рядом, подтянув колени к груди. Он не спрашивал, что случилось, ибо младенческий крик говорил сам за себя. Посидел минуту, потом встал и ушёл внутрь, и через стенку я услышал, как он заливает кипятком склянки, готовя завтрашний комплект. Без команды, без напоминания.
Сумерки сгустились быстро, как всегда под кронами: полумрак перешёл в темноту за какие-то полчаса, и двор Пепельного Корня погрузился в тот особый ночной мрак, когда единственными источниками света остаются угли в очагах и тусклые пятна биолюминесцентных наростов на стволах, мерцающих зеленоватым, как больничные индикаторы в выключенной палате.