"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Мицелий не был паразитом. Точнее, он был паразитом, но не тупым — это распределённый организм, использующий корневую сеть этого мира, как нервную систему, а обращённых людей как конечности, как рецепторы, как глаза и уши, расставленные по территории. Каждый проводник как некий узел связи. Каждый узел — это часть целого. И целое росло, подключая новые узлы по мере того, как Мор убивал и обращал, убивал и обращал, и каждый новый обращённый делал сеть плотнее, чувствительнее, умнее.
  
И сеть знала, где находится Пепельный Корень. Три узла внутри лагеря транслировали информацию: вот мы, вот координаты, вот что вокруг нас. Привязанные к столбу навеса, обездвиженные, лишённые возможности двигаться на восток, они делали единственное, что могли: вибрировали, и их вибрация уходила в землю, и земля несла её по корням, и корни передавали её Жиле, и Жила передавала её всему, что было подключено к этой жиле, а подключено уже так много, что сеть покрывала территорию в несколько десятков километров.
Я разорвал контакт.
Прогресс к первому Кругу Крови: двадцать два процента.
Числа были якорем, который удерживал меня от того, чтобы лечь на землю и не вставать, потому что то, что я только что почувствовал, было страшнее любой хирургической ошибки, любого операционного стола, любого диагноза, который я ставил в прошлой жизни.
Мицелий знал. Он рос и шёл сюда.
Я лежал на спине, глядя в зелёный потолок, за которым прятались люди, поднявшие канаты. Сверху безразличие. Снизу, под ногами, через корни и Жилы, голод. И между ними Пепельный Корень.
Встал. Колени скрипнули, поясница отозвалась тупой болью. Пошёл вдоль стены к щели.
У щели стоял отец девочки.
Он не спал. Стоял, прислонившись лбом к брёвнам, и его дыхание было тихим, ровным — дыханием человека, который давно перестал ждать хорошего и научился просто дышать, потому что альтернатива хуже.
— Лекарь, — сказал он, не поворачивая головы. Его голос был тихим, но в нём не было ни мольбы, ни требования, только усталость, плотная и тяжёлая, как мокрая земля.
— Здесь.
— Она открыла глаза.
Я прижался к щели.
В свете догорающего костра, в оранжевых и чёрных тенях, которые метались по навесу, я увидел: девочка сидела на лежанке. Лайна поддерживала её за спину одной рукой, осторожно. Голова девочки была повёрнута к стене, к щели, к тому месту, где стоял её отец и где стоял я.
Правый глаз карий, ясный, человеческий, с тем влажным блеском, который бывает у детей, когда они плачут или когда просыпаются от длинного сна. Зрачок реагировал на свет костра, сужаясь и расширяясь, и в этом движении была жизнь — обычная, тёплая, узнаваемая.
Левый глаз чёрный. Гладкий, блестящий, без зрачка и без белка, как капля смолы, застывшая в глазнице. Он не реагировал на свет, не двигался, смотрел в одну точку, и эта точка где-то далеко, за стеной, за лесом, за горизонтом, на востоке, где пульсировала больная Жила и где сеть обращённых ждала нового узла.
Два глаза в одном лице. Два мира в одном теле. Граница, проходящая через переносицу шестилетней девочки, как линия фронта проходит через город, деля его на живой и мёртвый.
Она смотрела на отца через щель и шепнула:
— Папа.
Голос тонкий, слабый, но человеческий, и в этом слове была вся география боли, которую я знал по реанимационным палатам: дети зовут родителей, а родители стоят за стеклом и не могут войти.
Потом из левого чёрного глаза выкатилась слеза — густая, тёмная, цвета дёгтя, она скользнула по щеке, оставляя за собой блестящий след, и упала на шкуру, расплывшись маленьким чёрным пятном.
Мицелий плакал вместе с ребёнком, или ребёнок плакал через мицелий, и я не мог определить, где кончалось одно и начиналось другое, потому что граница, которую видел через витальное зрение, была чёткой только в сосудах и тканях, а в сознании, где живёт слово «папа» и где рождаются слёзы, границы не существовало.
Отец прижался к щели. Его пальцы впились в дерево, ногти побелели, и он шептал что-то, чего я не разобрал, потому что отступил от стены и дал ему то, что мог — минуту наедине с дочерью, которая была одновременно здесь и далеко, живой и захваченной, человеком и частью сети, и единственное, что удерживало её на этой стороне, так это три капли серебряного экстракта, разведённого в кипячёной воде, которого хватит ещё на одну дозу.
Я стоял в темноте, прислонившись к частоколу, и слушал тишину, в которой были все звуки мира: потрескивание углей, шёпот отца, дыхание лагеря, далёкий стук топора Кирены, заколачивающей последний гвоздь в южную стену, и где-то глубоко внизу, на самой границе восприятия — ровный, глубокий, неостановимый пульс грибной сети, идущей к нам через корни умирающего леса.
Наро нашёл ответ, но у него не хватило рук, ног и времени. У меня были руки, были ноги и были знания, которых у него не было. Не хватало только времени, но время — единственный ресурс, который нельзя сварить, вырастить или выменять — его можно только отвоевать.
Я оттолкнулся от стены и пошёл к дому, потому что до рассвета оставалось четыре часа, и мне нужно придумать, как разомкнуть круг, который сам же описал Горту: трава растёт над больными Жилами, больные Жилы лежат в зоне Мора, зона Мора убивает, а без травы девочка с двумя глазами станет четвёртым узлом в сети, которая и без того знала наш адрес.
Послание от автора:
Дорогие красавицы, поздравляю вас с международным женским днём. Желаю, чтобы вы и дальше продолжали сиять, невзирая на какие-либо проблемы!
  
Глава 4
 
Митт ел кашу.
Я смотрел через щель в стене, как шестилетний мальчик, четыре дня назад лежавший с чёрными пальцами и отёком лёгких, сидел на свёрнутой шкуре и ел густую кашу из миски, которую Дагон держал перед ним на уровне груди.
Дагон стоял на коленях, держа миску неподвижно, и его лицо не менялось, но я заметил, как он моргнул один раз и отвернулся на секунду, якобы поправляя шкуру, и в этом движении было больше, чем в любом слове, которое слышал от этого человека за всю неделю карантина.
— Дагон, — позвал я.
Он встал, подошёл к щели. Встал так, чтобы Митт не видел его лица, и спросил ровным голосом:
— Повторная доза?
— Через два часа. Гирудин, четверть склянки, потом бульон. Стандартный протокол.
Он кивнул и вернулся к мальчику.
Я отошёл от стены и пошёл вдоль частокола к следующей щели, двумя метрами дальше, через которую просматривалась «жёлтая» зона.
Сэйла лежала на левом боку, подтянув колени к груди. Её дыхание было ровнее, чем вчера, хрипы ушли из верхних долей, и когда Лайна, склонившаяся над ней, приложила два пальца к запястью, как я показывал вчера вечером, Сэйла не отдёрнула руку, а просто повернула голову и посмотрела вверх, на женщину, которая считала удары.
— Шестьдесят восемь, — сказала Лайна, не оборачиваясь.
Пульс снизился на десять ударов за ночь. Хороший знак. Я посмотрел на её пальцы: ногтевые ложа розовые, без синевы. Гирудин сделал своё дело, тромбы в периферических сосудах рассасывались, кровоток восстанавливался, и если её организм выдержит ещё трое суток антибиотика, если грибной бульон удержит инфекцию на том уровне, на котором она сейчас, то Сэйла выкарабкается.
— Лайна, — позвал я. — Ив.
Она поднялась, перешла к дальней лежанке. Подросток из Корневого Излома метался, сбрасывая шкуру, и на его лбу блестел пот. Лайна положила ладонь ему на лоб, подержала три секунды, как я учил, затем двумя пальцами нащупала пульс под челюстью.
— Горячий. Стучит быстро — не считаю сколько, но быстрее, чем у женщины.
  
— Ногти покажи.
Она взяла руку Ива, подняла к просвету.
— Бледные. Не синие, но и не розовые.
Ивовая кора держала, замедляя каскад тромбообразования, но не останавливала инфекцию. Жар означал, что организм боролся, и это лучше, чем безразличие терминальных, чьи тела уже перестали тратить энергию на сопротивление.