"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Если экстракт токсичен для грибков, то плесень погибнет, и я потеряю единственную культуру. Но если токсичен, лучше узнать сейчас, на микродозе, чем потом обнаружить, что два лекарства несовместимы.
Я накрыл горшок и отодвинул в угол. Результат будет через сутки. Может, через двое. Плесень растёт медленно.
Я выпрямился и почувствовал, как из тела разом уходит всё напряжение последних двадцати часов. Ноги стали ватными, глаза жгло, и мир слегка покачивался, как палуба в слабую качку.
  
Нужно поспать хотя бы час. Хотя бы…
Я подошёл к окну. Утренний туман лежал между домами. Частокол темнел за ним неровной линией.
Крик ударил по ушам так, что инстинктивно схватился за край стола.
— Лекарь! К колодцу! Живо!
Я был у двери раньше, чем успел подумать. Копьё осталось у стены, я не стал возвращаться. Перескочил через порог, чуть не упал, выровнялся, побежал через двор.
Дрен стоял у колодца, опираясь на палку. В левой руке у него деревянное ведро. Лицо бледное, перекошенное. Рядом Горт, выскочивший из дома Аскера — видимо, ночевал при Варгане.
— Что? — Я подошёл, тяжело дыша.
Дрен протянул ведро.
Вода выглядела чистой — прозрачная, без осадка, без мути. Я наклонился, понюхал — ничего. Зачерпнул ладонью, поднёс к губам.
И замер.
Еле уловимый привкус, на самой границе восприятия. Металлический, как если лизнуть медную монету.
Я сплюнул. Вытер рот тыльной стороной ладони.
— Когда?
— Только что. — Дрен облизнул губы. — Набрал ведро, как всегда. Попробовал. И вот…
— Вчера пробовал?
— Вечером чистая была. Точно чистая — я не дурак, знаю, как вода должна быть.
Горт стоял рядом и переводил взгляд с меня на Дрена и обратно. Лицо белое. Он тоже понимал, может, не до конца, может, не в медицинских терминах, но понимал: что-то случилось с водой. С единственной чистой водой в деревне.
— Цвет? — спросил я, вглядываясь в ведро.
— Чистая, как всегда. Прозрачная.
Ещё не рыжая. Металлический привкус — это первый маркер. По записям Наро и по тому, что я знал о загрязнении подземных вод: сначала привкус, потом лёгкое помутнение, потом цвет, потом смерть. От привкуса до порыжения от трёх до семи дней.
Я набрал воды в ковшик и поставил на край колодца. Присел перед ним, положил ладонь на мокрый камень, и закрыл глаза.
Витальное зрение. Четвёртый выдох. Мир вспыхнул.
Вода в ковшике светилась бледным голубоватым свечением — живая, пригодная. Но в самой глубине, на дне ковшика, я разглядел тончайшие нити бурого цвета, как кровеносные капилляры в воспалённой ткани. Они пульсировали едва заметно, медленно, но пульсировали.
Мор добрался до глубокого горизонта. Не обрушился всей мощью, не отравил разом — просочился, как грязь просачивается через микротрещины в фильтре. Первые молекулы заразы пробили защиту, и каменный слой, который до сих пор хранил колодец чистым, дал первую, пока ещё крохотную брешь.
Я открыл глаза. Дрен и Горт смотрели на меня.
— Воду пока пить можно, — сказал, и собственный голос показался мне чужим, слишком спокойным для того, что я только что увидел. — Но кипятить обязательно каждую каплю. Даже для умывания. Горт, передай Кирене и всем остальным: сырую воду из колодца не пить ни под каким предлогом.
— А ежели… — начал Горт.
— Ежели не прокипятят, то заболеют. Через неделю вода станет непригодной совсем. Мне нужно время, чтобы найти решение.
Горт сглотнул и побежал через двор.
Дрен остался. Стоял, опираясь на палку, и молчал. Потом сказал негромко:
— Плохо дело, Лекарь?
Я посмотрел на ведро с прозрачной, чистой на вид водой, в которой, невидимые глазу, пульсировали бурые нити заразы.
— Таймер пошёл, — ответил ему.
Дрен не понял слова «таймер», но понял интонацию. Кивнул и заковылял к вышке, чтобы занять свой пост.
Я развернулся и пошёл к дому. Нужно продолжать работать — слишком рано отдыхать.
  
Глава 12
 
Глаза жгло так, будто под веки насыпали песка.
Я сидел за столом, опираясь локтями на столешницу, и пытался сфокусировать взгляд на горшке с плесенью. Донышко треснувшей склянки, которое использовал как лупу, дрожало в пальцах. Тридцать часов без сна — руки уже не слушались, мелкая моторика плыла, и приходилось прижимать запястье к краю стола, чтобы зафиксировать обзор.
Кристалл-медальон стоял вплотную к горшку, и его синеватый луч высвечивал поверхность жировой подложки резко, как операционная лампа. Я медленно провёл лупой вдоль края колонии, от центра к периферии, где вчера оставил мазок серебристого экстракта.
Грибница не отступила.
Край колонии, ближайший к маслянистому следу, выбросил тонкие белёсые нити, тянувшиеся к жирному пятну, как корни тянутся к воде. Я подвинул лупу ближе. Нити длинные, отчётливые, разветвлённые на кончиках. Мицелий пророс в сторону экстракта на полтора миллиметра за ночь, хотя обычная скорость роста этой культуры меньше миллиметра в сутки, я замерял трижды за последние две недели.
Откинулся на табуретке. Закрыл глаза на три секунды, потом открыл и посмотрел снова, убеждаясь, что усталость не рисует мне желаемое. Нет, нити на месте. Полтора миллиметра направленного роста в сторону стимула.
Дверь скрипнула. Горт протиснулся боком, прижимая к груди ведро с горячей водой и перекинув через плечо чистую тряпку.
— Компресс для Варгана, — объявил он шёпотом, видимо, решив, что я сплю. Увидел, что нет, и заговорил нормальным голосом: — А ты чего над горшком сидишь? Плесень сдохла?
— Наоборот.
Горт поставил ведро у двери и подошёл. Заглянул через моё плечо в горшок, прищурился.
— Вроде такая же, как вчера.
— Смотри на край. Вот здесь, — я показал палочкой, не касаясь культуры. — Видишь белые ниточки?
Горт наклонился. Сопел, щурился, морщил нос от грибного запаха.
— Ага. Тонкие, как паутинка. Вчера их не было.
— Не было — они выросли за ночь и растут в сторону вот этого пятна. Видишь масляный след?
— Это та штука, которую ты варил? Серебристая?
— Она самая. Экстракт серебристой травы. Я мазнул его рядом с плесенью, чтобы проверить, не убьёт ли он культуру — не убил. Наоборот, ускорил рост почти вдвое.
Горт выпрямился и посмотрел на меня с выражением, которое я научился распознавать: «понимаю, что это важно, но не понимаю, почему».
— Это хорошо или плохо?
Я потёр переносицу. Вопрос правильнее, чем мальчишка думал.
— И то, и другое. Садись, бери черепок и палочку — запишешь.
Горт метнулся к полке, достал глиняный обломок и заточенную палочку для письма. Сел напротив, прижав черепок к столу, как ученик, готовый к диктанту. Язык высунул от сосредоточенности — привычка, от которой я пока не отучил его.
— Пиши. Заголовок: «Серебряная трава. Тест совместимости».
Горт нацарапал первые слова. Буквы кривые, крупные, но читаемые — три месяца назад он не мог написать собственного имени.
— Дальше. «Совместима с плесенью. Стимулятор роста».
Скрип палочки по глине. Горт писал медленно, выводя каждую букву.
— «Опасность», — продолжил я, и Горт поднял голову. — Пиши: «Усиливает ВСЁ живое. Применять точечно. Только к здоровым тканям».
— Погоди… «Усиливает»… — Горт водил палочкой, беззвучно проговаривая слоги. — Вот. «Усиливает всо зивое».
Я посмотрел на запись. Три ошибки. «Всо» вместо «всё», «зивое» вместо «живое», и «точечно» он написал через «ш» — «тошечно», но даже так структура предложения была правильной, и это, если честно, было достижением.
— «Живое» через «ж», не «з». И «всё» с хвостиком сверху, мы это проходили.
— А, точно. — Горт исправил, сопя. — «Тошечно» тоже неправильно?
  
— «Точечно». Через «ч».
— Я ж так и написал.
— Ты написал через «ш».
Горт посмотрел на черепок, сравнил буквы, покраснел.
— Ну, похожи они!
— Похожи, но не одинаковы. Поправь.
Он поправил. Я проверил запись целиком — вполне сносно. Месяц назад за такой результат я бы выдал ему дополнительный кусок вяленого мяса. Сейчас мяса не было, поэтому ограничился кивком.