"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

— Тяжёлый, — сказал он удивлённо. — С полпуда будет.
— Неси. Только не открывай.
Обратно шёл медленнее, прижимая горшок к груди. На последнем шаге правая нога соскользнула с корня, подошва чиркнула по земле. Парень испуганно дёрнулся, как от удара током.
— Мать твою! Горячо!
Он перескочил на край чаши, встал на камень. Опустил горшок на мох рядом со мной. Потёр ступню.
  
— Ну и местечко.
Я взял горшок — тяжёлый, грубой лепки, толстостенный. Смола на крышке потрескалась от времени, но держала. Достал нож и аккуратно подцепил край.
Смола подалась с хрустом. Крышка сидела плотно, пришлось провести ножом по всему периметру. Стоило подцепить, как изнутри вырвался запах — сухой, травяной, с мятной нотой и чем-то металлическим.
Я заглянул.
Свёрток, сушёные травы, завёрнутые в кусок кожи и перевязанные жилой. Я вытащил, развернул. Стебли серебристо-зелёные, жёсткие, с мелкими листочками вдоль. Запах ударил сильнее — мята и горячее железо. Стебли целые, не ломаные. Кто-то сушил их осторожно, аккуратно, берёг каждый лист.
Под свёртком оказался костяной инструмент — трубка длиной в ладонь, полая, с сужением на одном конце. Гладкая, отполированная, из крупной кости. Широкий конец закруглён, узкий тонкий, как соломинка. Примитивный дозатор. Набираешь жидкость в широкий конец, наклоняешь, зажимаешь пальцем, после чего капля выходит из узкого.
И под инструментом — глиняная табличка.
Размером с мою ладонь, чуть толще обычных домашних пластин Наро.
Я повернул табличку к свету. Часть символов смазана, часть потрескалась от обжига, но первую строку разобрал.
Три слова. Наро использовал упрощённую запись, без падежных окончаний, почти пиктографическую.
«Жила кричит. Трава молчит. Вместе — тише».
Я перечитал ещё раз, и ещё пытаясь понять, что означают эти слова.
Жила кричит. Высокочастотный звон, который я чувствовал через корни. Воспалённая, лихорадящая Жила. Наро стоял здесь четырнадцать лет назад и чувствовал то же самое, что чувствую я сейчас.
Трава молчит. Серебристые стебли из свёртка росли здесь, над больной Жилой, в зоне деформации и обладали свойством, которое алхимик описал одним словом — «молчит».
Он применял траву к Жиле? Или к людям, заражённым через Жилу? «Тише» — это снижение симптомов? Замедление Мора? Обезболивание?
— Лекарь? — Тарек стоял рядом, переминаясь. — Чего там?
Я показал ему табличку. Он посмотрел, нахмурился.
— Не разберу. Каракули какие-то.
— Наро писал в поле, торопился.
— И чего написал?
— Рецепт или начало рецепта. Трава, — я показал свёрток, — и что-то, связанное с Жилой.
Тарек перевёл взгляд на чашу, на горячую просевшую землю, на скрюченный бук.
— Выходит, старик не просто воду искал. Он тут лекарство делал?
— Пытался, по крайней мере.
— Ну-у, тогда это… — Тарек замолчал, подбирая слово. — Это побольше рыбы-то стоит.
Я убрал табличку обратно в горшок. Свёрток с травой отдельно, в свой мешок, обернув куском ткани. Костяную трубку положил туда же.
— Сколько?
Тарек посмотрел на небо. Солнце сместилось заметно.
— Час десять. Может, час пятнадцать. Перебрали, Лекарь.
— Знаю. Идём.
— Бегом?
— Шагом, мои ноги не выдержат бег.
Тарек кивнул. Подхватил мешок, закинул копьё на плечо.
— Лекарь.
— Ну?
— Ещё одно скажу и замолчу. — Он стоял у края чаши, спиной к скрюченному буку, и свет, пробивающийся сквозь кривую крону, ложился на его лицо полосами. — Старик четырнадцать лет готовился. Метки, тайники, таблички. А потом помер, и всё это пролежало в земле, покуда ты не пришёл.
— К чему ты?
— К тому, что ежели бы тебя не было — никто б сюда не дошёл. Варган сюда не полез бы — ему тут делать нечего. Аскер тем более. Горт, ну, сам понимаешь. Наро всё это оставил не для них — для кого-то, кто поймёт и сможет прочесть.
Он повернулся и пошёл обратно по тропе. Я стоял секунду, глядя на метку на камне — круг с тремя лучами. Маяк для того, кто пойдёт следом.
Я повернулся и пошёл за Тареком.
…
Обратный путь занял три с половиной часа.
Мы шли быстро, срезая углы, которые не срезали по дороге сюда. Тарек вёл уверенно — парень запоминал маршрут, как дышал, без усилий. Мимо спиральных деревьев (я старался не касаться корней), через буковую рощу (тихо, осторожно, по камням), вниз вдоль ручья, мимо расщелины, дальше по левому берегу потока.
Шестилапую тварь мы не встретили. Ручей вывел к знакомому месту. Пацан узнал скальный выступ с расщепленной елью на вершине. Отсюда до деревни три часа, если напрямик через лес.
Мы не пошли напрямик. Молодой охотник повёл по кромке хвойника, обходя зону, где вчера нашли клейкие лозы. Длиннее на сорок минут, но безопаснее.
Я шёл и думал.
Серебристая трава, костяная трубка, табличка — три вещи, которые Наро оставил в горшке, запечатанном смолой, в нише между корнями бука над больной Жилой. Зачем он это сделал?
Трубка — явный дозатор. Значит, жидкость. Наро делал экстракт из серебристой травы и вводил его куда-то по каплям. Через трубку, как через пипетку.
Куда? В рану? В рот? В Жилу?
«Жила кричит. Трава молчит. Вместе — тише».
В Жилу. Наро пытался лечить не человека — он пытался лечить землю.
Мысль была настолько дикой, что я споткнулся. Тарек обернулся.
— Нормально?
— Зацепился о камень, иду-иду.
Лечить Кровяную Жилу. Вводить экстракт травы в больную подземную реку, чтобы снять воспаление, унять «крик».
Безумие. Масштаб несопоставим. Одна пипетка серебристого экстракта против подземного потока, тянущегося на десятки километров — всё равно что лечить Волгу таблеткой аспирина.
Но старик явно не был дураком. Грязный горшок с плесенью — это некий расчёт, не случайность. Таблички с рецептами — периодическая система, а не банальный хаос. Маршрут с метками — план, не прогулка.
Если старик считал, что трава может помочь больной Жиле, то у него были основания, которые я пока не понимал.
Сначала нужно вернуться в место, которое относительно недавно стало моим домом.
Ноги горели. Правая стопа пульсировала, мазь стёрлась окончательно, и ткань обмотки присохла к ране заново.
Шёл, потому что останавливаться нельзя.
Тарек замедлил шаг. Я видел: он мог идти вдвое быстрее, но подстраивался, сокращая разрыв, поджидая на подъёмах.
К полудню мы вышли к Сломанному ручью. Тарек узнал его по двум характерным валунам, торчащим из воды.
— Отсюда час до дома, — сказал он и впервые за два часа улыбнулся. — Может, полтора, ежели ты будешь так же ковылять.
— Буду.
— Тогда полтора.
Мы напились, наполнили фляги. Тарек промыл рыбу, которую нёс на поясе. Три рыбёшки, подвяленные ходьбой на солнце, уже попахивали. Он понюхал, поморщился.
— Сожрём сегодня, а то протухнет.
— По дороге?
— Дома. Зажарю нормально, с угольком. Не как утром, на прутике.
Дом… Это слово прозвучало непривычно тепло.
Последний час шли молча. Лес стал знакомым, так как парень узнавал каждое дерево, каждый поворот тропы. Хвойник кончился, пошёл редкий лиственный подлесок, потом просвет, потом проступил частокол.
Деревянные стены Пепельного Корня выросли из-за деревьев — серые, латаные, с заострёнными верхушками брёвен. Показалась южная вышка, а на ней фигура — маленькая, сутулая. Похоже, что Горт.
Он заметил нас первым. Я увидел, как он подскочил, схватился за перила, потом замахал руками.
— Лека-а-арь! — голос тонкий, срывающийся. — Тарек! Жи-и-ивы-е-е!
— Ну вот, — буркнул Тарек, — переполох устроит.
Горт уже лез с вышки, путаясь в ступеньках. Оступился, чуть не свалился, уцепился за перекладину, спрыгнул. Побежал к воротам. За частоколом зашумели голоса.
  
Ворота открыл Дрен, прихрамывая. За ним Горт, красный, задыхающийся. За Гортом стояла плечистая Кирена с топором на плече, как будто шла рубить дрова и на полпути передумала.