"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Он ждал. Не перебивал.
— Колодец в деревне — глубокий горизонт. Пока чистый. Но Мор движется через корни, через грунтовые воды. Рано или поздно дойдёт и до нас. Может, через неделю. Может, через три дня. Когда колодец отравится, куда мы пойдём за водой?
— К ручью восточному.
— Который течёт по поверхности из леса, через корни. Заражённые корни.
Тарек промолчал.
— Источник в расщелине из скалы — не из грунта, не из корней. Мор не тронет камень. Это запасной колодец. А дальше по маршруту, может быть, ещё один. Или не колодец, а что-то, что Наро считал важнее воды.
  
— Что может быть важнее воды?
— Лекарство.
Тарек моргнул.
— Наро четырнадцать лет назад пережил Мор. Все умирали, а он выжил. Думаешь, он просто сидел в доме и ждал, пока пронесёт? Он искал. Ходил по этому маршруту, метил камни, записывал. У него был какой-то план.
— И что с того? — Тарек не сдавался, но в голосе появилась трещина. — План-то не сработал. Старик помер.
— Четырнадцать лет спустя и не от Мора — от старости и от нового Мора, до которого не дожил здоровым. А тогда, в прошлый раз, он выжил со всей деревней.
Тарек сунул большие пальцы за пояс. Рыба на боку покачивалась. Он думал.
— Сколько?
— Час. Идём по направлению насечек ровно час. Если ничего не найдём, то разворачиваемся. Бегом домой, без остановок.
— Час — это мало. Ты ж сказал, три перехода по полтора часа. Мы за час и до первой метки не дойдём.
— Если метки стоят на маршруте, то через час мы увидим хотя бы одну. Этого хватит, чтобы понять, куда ведёт тропа, и вернуться с картой в голове. Потом можно пойти снова, подготовленными, с едой и водой.
Тарек жевал губу. Смотрел на северо-запад, на лес, на снижающуюся гряду.
— Час, — повторил он. — Ежели через час — ничего, я тебя на плече потащу обратно. Без разговоров, Лекарь. Без «ещё пять минут» и «гляди, вон за тем деревом».
— Договорились.
— И ежели я скажу «стой», то стоим. Земля тут чудная, я вчера видел, как она меняется. Вонючая низина, лозы, тварь слепая. Не хочу узнавать, чего ещё тут водится.
— Принял.
Он кивнул, подхватил мешок и закинул на спину.
— Ну, пошли.
…
Мы шли по гряде, спустившись с площадки на северо-западный склон. Камни здесь мельче, утоплены в грунт, между ними проросла низкая трава.
Лес по обе стороны стоял спокойный. Буки, ольха, редкие ели. Птица пела где-то наверху, перекликаясь с другой. Ветер шевелил кроны, и полосы света ползали по земле, как живые существа.
На двадцать пятой минуте лес постепенно изменился, как меняется цвет неба перед закатом, и ты не замечаешь момент, когда голубой перешёл в жёлтый, но в какой-то миг оглядываешься и понимаешь: всё другое.
Стволы пошли кривые. Сначала чуть-чуть, с лёгким изгибом, будто деревья клонились от ветра, которого не было, потом сильнее. Ель справа от тропы закрутилась вокруг собственной оси, как отжатое полотенце. Кора на ней потрескалась, обнажив бледную, почти белую древесину, блестящую влагой. Корни выворочены из земли петлями.
Мох на камнях изменил цвет. Вместо обычного зелёного — серебристый с металлическим отливом. Я тронул его пальцем — жёсткий, хрупкий, не пружинит. Больше похож на лишайник, чем на мох.
Тарек остановился и, не оборачиваясь, поднял руку.
Я замер.
Он стоял, наклонив голову, прислушиваясь. Потом медленно повернулся. Лицо напряжённое, но не испуганное.
— Чуешь? — шёпотом.
Я втянул воздух лёгкими. Тот самый запах, который бывает после грозы, когда молния ударит близко, и под ним еле уловимый запах нагретого камня.
— Озон, — сказал я. — И горячий камень.
— Вот. Гроза была вчера?
— Нет.
Тарек посмотрел на ближайшее дерево — закрученный ствол, содранная кора, обнажённая древесина.
— Деревья живые?
Я шагнул к ели. Положил ладонь на ствол поверх содранной полосы коры. Пальцы нащупали влажную, тёплую древесина. Сок тёк по камбию — медленно, но тёк.
Замкнул контур. Поток прошёл через ствол, ушёл в корни.
Меня тряхнуло вибрацией, от которой свело скулы и заныли зубы. Сеть здесь пела вязким тяжёлым гулом больного. Она звенела, как натянутая до предела струна, на одной ноте, высокой и отчаянной.
Я убрал руку. Тряхнул головой, прогоняя звон из ушей.
— Что?
— Под нами Кровяная Жила. Ответвление. Неглубоко.
Тарек непроизвольно посмотрел себе под ноги.
— Далеко?
— Метров десять-пятнадцать. Может, двадцать. Чувствую жар и пульсацию — неровную, толчками.
— Больная?
— Воспалённая, как нарыв под кожей. Лес над ней деформирован, потому что…
Я осёкся. Слишком привычно было думать медицинскими терминами, поэтому перевёл для пацана, чтобы тот попытался хотя бы понять.
— Потому что Жила горячая и пульсирует. Деревья над ней растут неправильно. Их выкручивает, как тебя скрутит, ежели положить руку на горячую сковороду и держать.
Тарек осмыслил.
— То есть лес тут не мёртвый, просто корёжит его.
— Да. Жила больна, но не убита. Деревья выживают. Корни работают. Но всё… искажено.
— И тварей нет?
Я прислушался. Через корень ели, от которой ещё не отошёл, поймал слабый фон — шорохи, движения. Далеко, на краю восприятия.
— Мелкие. Грызуны, может. Птицы точно есть — слышал пение. Крупных хищников не чувствую.
— Хм. — Тарек оглядел закрученные деревья, — Ладно. Не нравится мне тут, но помирать пока не собираюсь. Сколько прошло?
Я посмотрел на небо. Солнце сместилось, но ненамного.
— Минут тридцать пять — сорок.
— Двадцать минут, Лекарь. Двадцать.
— Знаю.
Мы двинулись дальше. Деревья закручивались всё сильнее. Некоторые стволы буквально завинчены в спираль. Кора висела лоскутами, обнажая бледную пульсирующую ткань.
Корни торчали из земли, переплетённые в невозможные узлы. Я старался не наступать на них не потому что боялся, а потому что каждый контакт с корневой сетью здесь отзывался звоном в зубах.
Сорок минут. Тарек шёл молча, челюсть стиснута. Стрела на тетиве, глаза мечутся.
Сорок пять.
Деревья расступились.
Перед нами проявился круг метров двадцать в диаметре, где земля просела на полметра, образовав неглубокую чашу. В центре чаши — старый бук, в обхват ствола в пять-шесть рук. Закручен спиралью так, что ствол шёл не вверх, а по дуге, как рог барана, и крона нависала над чашей косым шатром.
На камне у дальнего края чаши — метка.
Третья.
— Ёлки, — выдохнул Тарек.
— Тихо.
Я остановился на краю чаши. Присел и сразу же прижал ладонь к земле.
Жила была прямо под нами. Жар шёл из глубины, ощутимый даже без контакта с корнями. Земля тёплая, почти горячая. Я одёрнул руку, ибо ладонь покраснела, как от ожога.
— Земля горячая, — сказал я. — Не вставай в чашу.
— И не собирался. — Тарек присел рядом, лук поперёк колен. Он смотрел на бук, на вывернутые корни, на третью метку. — Наро сюда ходил, к этому дереву.
— Похоже на то.
— Зачем?
Я не ответил, потому что увидел, что между двумя корнями бука, в нише, укрытой от дождя нависающим корнем, стоял горшок — тёмный, приземистый, запечатанный чем-то чёрным, блестящим.
Тарек проследил мой взгляд.
— Вон оно чего, — протянул он. — Тайник.
— Можешь достать? Не наступая на землю в чаше.
Тарек оценил расстояние. От края, где мы сидели, до ниши между корнями — метра три. Ближайший корень торчал из земли на высоте колена — толстый, гладкий, отполированный временем.
— По корням дойду, ежели они держат.
— Осторожно — жила внизу.
— Чую. Ноги прям печёт.
Он встал, перекинул лук за спину, шагнул на ближайший корень. Проверил, крепкий ли тот, не скользит ли. Корни бука толстые, как брёвна, и лежали переплетёнными мостками над просевшей землёй. Тарек двигался по ним, как по канату, балансируя руками.
  
Добрался до ниши. Присел, ухватил горшок обеими руками. Поднял и взвесил.