"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)
Я открыл глаза.
Вечерний воздух остывал, и от земли тянуло сыростью. Деревья вокруг стояли тёмными силуэтами на фоне угасающего неба. Тарек на вышке поворачивал голову из стороны в сторону, как маятник. Молоток Дрена замолчал.
Я встал. Ноги чуть подрагивали. Тело, привыкшее к одному объёму потока, перестраивалось под новый. Мышцы ещё не понимали, что каналы стали шире, и реагировали на незнакомую нагрузку мелким тремором.
Тепло не уходило. Обычно после разрыва контакта с землёй тело остывало за пару минут. Сейчас жар в плечах и груди держался, медленно рассеиваясь. Я поднял руки, посмотрел на предплечья.
Вены набухли — не критично, не как при физической нагрузке, но заметно. Толстые синие шнуры проступали под кожей отчётливее, чем обычно. И в вечерних сумерках, в голубом свете кристалла, который сочился из окна, мне показалось, что оттенок кожи над венами изменился — не синий, а красноватый — тёплый, бурый, едва различимый, будто кровь под кожей стала гуще и темнее.
Или не показалось.
Я сжал кулак. Вены натянулись, и красноватый отлив проступил яснее. На секунду, на две, прежде чем кровь отхлынула и всё вернулось к обычному цвету.
Кровь менялась.
Четырнадцать процентов — это нуль по меркам этого мира. Но внутри этого нуля что-то сдвинулось — кровь начала густеть сама по себе, в ответ на поток, который каждый вечер прокачивался через каналы, как река через русло.
Первый физический признак культивации. Не ощущение, не цифра в голове — видимое изменение тела.
Я опустил руки. Постоял ещё минуту, слушая, как тепло уходит из плеч и возвращается в привычные границы, потом зашёл в дом.
На столе стояли миски с экспериментом. На полке склянка с бульоном. У стены миска с пиявками. На кроне горшка голубел кристалл-симбиот, и в его свете Тысячелистник тянул тонкие листья к потолку. Левый побег выпустил зачаток нового листа — крошечный, свёрнутый в трубочку. Через неделю появится ещё шесть дней жизни.
Я сел за стол и достал черепок — тринадцатый.
«Импульсное расширение. Ритм 4−2–6. Фокус: плечевые каналы. Пробило оба. Автономность 3:40. Вены: красноватый оттенок. Кровь густеет. Порог 15 %».
Положил черепок на полку. Тринадцать записей, вытянувшихся в ряд.
Потом я долго сидел в темноте, слушая звуки засыпающей деревни.
Колодец отравлен. Мор идёт. Плесень растёт. Пиявки ждут. И пока всё это крутилось в голове, за стеной звучала колыбельная, и мне этого хватило, чтобы закрыть глаза и уснуть.
Глава 5
Обрезок оленьей кожи я выторговал у Кирены два дня назад за горшочек мази. Она долго вертела его в руках, принюхивалась, мазнула по тыльной стороне ладони, посмотрела, как плёнка схватилась за полминуты, и молча протянула кусок выделанной шкуры размером с ладонь. Не лучший обмен в её жизни, но и не худший.
Сейчас этот кусок лежал передо мной на столе, рядом со склянкой, миской тёплой воды и плошкой с застывшей оленьей кровью. Последнее, что осталось от оленя-приманки — бурая лепёшка на дне глиняной посудины, собранная Гортом из амбара, где разделывали тушу.
Горт сидел на своём привычном месте у стены, кора и палочка наготове. Он уже не спрашивал, зачем я раскладываю вещи в определённом порядке, а лишь молча наблюдал.
Я взял склянку, самую широкогорлую из тех, что остались от Наро. Диаметр горла в три пальца. Натянул кожу сверху, как барабанную мембрану. Бечёвка обхватила горловину двумя витками, затянул узел и проверил натяжение, надавив пальцем по центру. Кожа прогнулась, но не провисла — упругая, тонкая, но плотная. Выделка у Кирены грубоватая, поры крупнее, чем хотелось бы. В идеале — мочевой пузырь, но олень в деревне остался один, и вскрывать его ради пузыря никто не даст.
Обойдёмся тем, что есть.
Ножом размазал по мембране тонкий слой крови. Она подтаяла от тепла рук, стала вязкой, липкой, с тяжёлым железистым запахом. Бурая плёнка легла на кожу неровно, гуще к центру, тоньше к краям. Сойдёт.
— Чего делаешь-то? — Горт вытянул шею.
— Ловушку.
Я поставил склянку в миску с водой — вода тёплая, не горячая. Проверил локтем — привычка из прошлой жизни, которую вбили на педиатрии, когда учили разводить смеси для грудничков. Тридцать пять, максимум тридцать семь. Кожа ощущает «чуть теплее тела», значит, в нужном диапазоне.
— Ловушку на кого?
— На пиявку.
Горт покосился на миску у восточной стены, где под тряпкой сидели восемь чёрных тварей.
— Так они ж и так наши. Чего их ловить-то?
— Мне не пиявка нужна. Мне нужно то, что она выплёвывает, когда кусает.
Я подошёл к миске и развязал тряпку. Пиявки лежали клубком на дне, в мутноватой воде, почти неподвижные. Одна медленно ползла по стенке, оставляя за собой блестящий след слизи.
Выбрал самую крупную. Подцепил ножом под передний конец, она дёрнулась, свернулась кольцом, но я подставил ладонь и мягко стряхнул. Тяжёлая, скользкая, мышечная. Она извивалась на коже, ощупывая присоской подушечку моего пальца.
— Не-не-не, — я перенёс её на мембрану. — Не меня. Вот сюда.
Пиявка замерла. Легла плоско, прижавшись к кожаной поверхности. Головной конец приподнялся, качнулся влево, вправо. Ноздрей у неё нет, но хеморецепторы на переднем конце тела работают не хуже собачьего носа. Кровь. Тепло. Запах живого.
Секунда. Две. Пять. Я задержал дыхание.
Пиявка двинулась медленно, волнообразно, стягивая тело в гармошку и распрямляя. Доползла до центра мембраны, где кровь гуще. Замерла снова.
Присоска раскрылась.
Я видел это вблизи, в ладони от глаз. Передний конец расправился, как крошечный цветок, обнажая три челюсти — маленькие, хитиновые, расположенные буквой «Y». Они прижались к коже, и пиявка начала сокращаться ритмично, глотательными волнами, от головы к хвосту.
Она думала, что пьёт.
На деле через поры выделанной кожи проходило немного жидкости в обоих направлениях. Кровь внутрь пиявки. Слюна выходила наружу, сквозь мембрану, вниз, в склянку.
— Сидит, — прошептал Горт. — Ишь, присосалась.
— Тихо. Не двигайся.
Я отошёл на шаг. Пиявка продолжала работать мерно, спокойно. Склянка стояла в тёплой воде, и через стеклянно-прозрачные стенки глины я ничего не видел. Результат будет только когда сниму мембрану.
Двадцать минут.
Считал про себя, привалившись к стене. Горт скрипел палочкой по коре, записывая. Пиявка сидела. Утро было прохладным, воздух пах сыростью и дымом от очага Кирены.
На восемнадцатой минуте пиявка начала вяло двигать хвостовым концом — насытилась или устала. Я подвёл лезвие ножа под край присоски плоско, не нажимая на тело, и мягко отделил. Присоска отошла с коротким влажным звуком. На мембране осталось три крошечных надреза, расположенных звездой.
Пиявка свернулась в кольцо у меня на ладони. Я опустил её обратно в миску с речной водой.
— Давай склянку.
Снял мембрану. Кожа пропиталась насквозь, побурела, размякла. Заглянул внутрь.
На дне тонкая плёнка жидкости. Мутноватая, чуть желтоватая. Меньше капли. Я наклонил склянку и жидкость скользнула по стенке, собралась в лужицу. Пахло слабо, чем-то органическим, но не кровью.
— И чего? — Горт подошёл. — Получилось?
— Пока не знаю. Вижу жидкость. Много ли в ней того, что мне нужно, проверю позже.
— А как проверишь?
— Капну на каплю крови. Если кровь перестанет сворачиваться, то значит, вещество есть.
Горт нахмурился, посмотрел в склянку, потом на миску с пиявками.
— То есть ты ей подсунул ненастоящую шкуру, она поверила, плюнула, и плевок стёк вниз?
— Примерно так.
— Ха! — он хлопнул себя по колену. — Ловко! Это ж как с силками на Прыгуна — приманку кладёшь, он суётся, а верёвка его хвать!
Сравнение грубоватое, но верное. Я кивнул.
Вторая пиявка. Новый кусок кожи, ибо прежний размок и не годился. Я натянул свежий обрезок, нанёс кровь, подогрел воду в миске (она успела остыть). Выбрал пиявку поменьше, положил на мембрану.