"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)
Двадцать три Капли лежали в кожаном мешочке на столе — первые деньги, первая продажа. Деревня покрыла долг и даже вышла в плюс. Ненамного, но направление правильное. Ещё два-три визита каравана, десять горшков мази по десять Капель и Пепельный Корень перестанет тонуть.
Но Аскер не случайно спросил напоследок. Он считает не только Капли — он считает угрозы. И сейчас, шагая к своему дому, он прикидывает: если Мор дойдёт до Корня, то что делать? Закрыть ворота? Карантин? А чем лечить, если заболеют? Мальчишка-лекарь справится?
К сожалению, мальчишка-лекарь не знал ответа.
…
Ночью, когда деревня затихла, я сел за стол и достал тридцать четвёртую табличку Наро.
Камень тяжёлый, шероховатый, с обколотым левым углом. Почерк Наро обычно крупный, чёткий, вдавленный в камень уверенной рукой, здесь же выглядел иначе — буквы мельче, теснее, строки сползают вниз, будто рука торопилась, а может, дрожала.
Я читал медленно. Лингвистика Наро — пятьдесят шесть процентов, и каждая табличка давалась боем. Символы, которые выучил, смешивались с незнакомыми, и приходилось угадывать по контексту, как ребёнок, который читает взрослую книгу, понимая три слова из пяти.
Первые строки — перечень трав. Знакомые названия: Кровяной Мох, Горький Лист, что-то похожее на «корень белого камня». Рядом с каждым — цифры. Дозы? Пропорции? Не разобрать.
Дальше слова, от которых мне стало холодно.
«Мор был здесь четырнадцать зим назад. Забрал девятерых: старуху Лиссу, Тогана-охотника, его жену, близнецов из дома у ворот…»
Имена. Девять имён. Наро перечислял мёртвых.
«Я варил всё, что знал. Настой Мха не помогает. Горький Лист лишь замедляет, но не останавливает. Кровь густеет, собирается в комки под кожей, суставы отекают, пальцы синеют. На третий день — кашель с кровью. На пятый — остановка сердца.»
Я перечитал. Клиническая картина: ДВС-синдром. Диссеминированное внутрисосудистое свёртывание. Кровь сворачивается прямо в сосудах, образуя микротромбы. Пальцы синеют, значит, ишемия. Суставы отекают, похоже на микрокровоизлияние. Кашель с кровью может быть лёгочным тромбом. Остановка сердца здесь в роли закономерного финала.
В моём мире это лечилось антикоагулянтами, гепарином, переливанием плазмы. Здесь — ничем.
Дальше почерк стал ещё мельче.
«Мор не приходит сам — его несёт вода.»
Я остановился. Прочитал строку ещё раз.
«Его несёт вода. Жила внизу больна. Кровь земли густеет так же, как кровь человека. Я проверял колодец, там чисто. Колодец глубокий, до подземного ручья, Жила его не касается. Но восточный ручей — уже другое дело. Он поверхностный, корни деревьев пьют из него, а корни тянутся к Жиле. Если жила больна, то дрянь просачивается через корни в грунт, из грунта в ручей.»
Я вспомнил, как три дня назад стоял на берегу восточного ручья, наполнял фляги, пил воду. Как прижимал ладони к земле и чувствовал пульсацию корней — здоровых, живых, связанных в единую сеть.
Вода была чистой. Корни здоровые.
Последние строки:
«В прошлый раз ручей потемнел за неделю до первых случаев. Вода стала рыжей, с привкусом железа. Мелкая живность перестала ходить на водопой, словно чуяла. Если потемнеет снова, нужно бежать — не лечить, а бежать. У Мора нет лекарства, есть только расстояние.»
Я положил табличку на стол. Тяжёлый камень стукнул о дерево.
«Бежать. У Мора нет лекарства.»
Слова мёртвого человека. Наро написал их за годы до собственной смерти, после первой эпидемии. И когда Мор пришёл во второй раз, он уже не смог бежать. Ему было далеко за шестьдесят, больное тело не выдержало. Он варил, лечил, делал всё, что знал, и умер вместе с шестнадцатью другими.
Бежать.
А если бежать некуда?
Трёхпалая перекрыла восточный лес. Детёныш бродит у оврага. Южная тропа ведёт к Тёмной Расщелине, с которой у Корня спор за охотничьи угодья. На западе шесть дней до Каменного Узла, через территорию, кишащую хищниками.
Бежать некуда.
Я взял чистый черепок. Обмакнул палочку в сажу.
«Мор. Источник: Кровяная Жила (больная). Путь: корни — грунт — ручей. Индикатор: вода рыжеет за 7 дней до первых случаев. Мелкая дичь уходит от водопоя. Проверять ручей каждое утро. Колодец безопасен (глубокий водоносный слой)»
Шестой черепок встал на полку рядом с остальными.
Я вышел на крыльцо.
Деревня спала — ни огонька, ни звука. Только лес за частоколом дышал своим медленным, равнодушным дыханием.
Где-то на востоке, в двух днях пути, люди кашляли кровью и умирали. Где-то под землёй, в невидимых Жилах, текла субстанция, которая могла быть здоровой или больной. Восточный ручей, из которого деревня брала воду, питался теми же корнями, что тянулись к этим Жилам.
Вода была чистой три дня назад чистой.
Я посмотрел в сторону восточных ворот.
Завтра нужно проверить снова.
Павел Шимуро
Знахарь III
Глава 1
Копьё лежало в руке неудобно.
Я перехватил его ближе к середине древка, но баланс всё равно уехал, остриё перетягивало, кисть уставала через минуту. Варган таскал эту штуку одной рукой и не замечал. Тарек метал её на двадцать шагов и попадал в ствол. Я волочил её, как палку для ходьбы, и единственное, на что годился в бою, так это ткнуть куда-нибудь вперёд и надеяться, что промахнусь мимо собственных ног.
Но ворота за частоколом — это лес. А лес — это территория, где подросток без оружия живёт ровно столько, сколько нужно ближайшему хищнику, чтобы добраться до его горла.
Горт стоял у створки, одной рукой придерживая засов.
— Я быстро, — сказал ему. — До ручья и назад. Если через полчаса не вернусь, то закрывай и зови Тарека.
— А чё сразу Тарека не позвать?
— Он на вышке. Оттуда видно тропу на юг, и если детёныш полезет к загону, Тарек заметит первым. Мне на ручей, всего пять минут ходьбы — справлюсь.
Парень посмотрел на копьё в моих руках, потом на меня. Пускай он и промолчал, но по лицу читалось: «Справишься, как же».
Створка скрипнула. Утренний воздух хлынул в щель — сырой, с запахом прелой листвы и дыма от ночных углей. Кристаллы в кронах горели вполсилы, бросая на землю голубоватые пятна. Тропа к ручью начиналась за дальним огородом и шла через редколесье, вдоль корней старого ясеня, развалившего землю на два рукава.
Я шёл быстро. Левая рука на древке, правая свободна, уши ловят каждый звук. Хруст под подошвой, шорох ветки, качнувшейся от ветра. Птица-пеплянка свистнула в кроне и замолкла.
Ручей открылся через четыре минуты.
Неширокий, шагов пять от берега до берега. Вода бежала по каменистому дну, огибая валуны, заросшие мхом. Зеленоватая на глубине, прозрачная на мелководье. Я остановился у края и присел, упирая копьё в землю.
Первая проверка должна быть визуальной. Цвет — ни рыжины, ни бурых разводов, ни мутной плёнки на поверхности, вода как вода.
Вторая — биологическая. На глинистом берегу, ближе к воде, мелкие следы. Четырёхпалые, с перепонками — водяные зверьки, похожие на выдр, только размером с крысу. Приходили недавно, глина ещё влажная. Рядом птичьи отпечатки — трёхпалые, лёгкие. Фауна пила спокойно. Если бы вода была отравлена или хотя бы начала меняться, мелочь ушла бы первой. Наро писал: «Мелкая живность перестала ходить на водопой, словно чуяла»
Я набрал воды в склянку и поднял к свету. Повернул. Посмотрел сквозь стекло на голубое мерцание кристалла в кроне — прозрачная, без взвеси. Привкуса железа нет — я не стал пить, но капнул на палец и тронул языком. Всё чисто.
Поставил склянку на камень и сделал то, ради чего пришёл один.
Опустился на корточки. Положил ладонь на влажный грунт у корня прибрежного ясеня.
Контакт произошёл мгновенно. Покалывание прошло по пальцам, поднялось к запястью, рассосалось в предплечье. Корни здоровы. Ритм ровный, медленный, глубокий, тот же, что три дня назад и три дня до того. Пульс земли, живого мира, который дышит корнями, как человек дышит лёгкими.