"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

— Слушай внимательно. Дальше ей лекарство не нужно — нужно движение. Каждое утро Бран берёт её за руки и ведёт от кровати к двери и обратно, три раза. Через неделю уже пять раз. Через две пусть старается дойти до крыльца. Ноги будут уставать, она будет злиться, но останавливаться нельзя. Мышцы без нагрузки снова ослабнут. Понял?
— Понял. Три раза до двери, потом пять, потом крыльцо. А если упадёт?
  
— Бран рядом — подхватит. Падать не страшно, страшно перестать пробовать.
Горт кивнул, достал из-за пояса обрезок коры и огрызок угля. Записал. Корявые буквы, кривые строчки, но записал. Неделю назад не было и этого. Я научил его писать десять слов, потом двадцать, потом он стал записывать дозировки и схемы сам.
Ученик. Первый и пока единственный. Если со мной что-то случится, то он продолжит. Не как алхимик, нет — как санитар, фельдшер, человек, который знает, как промыть рану, как наложить повязку, как отмерить дозу и не ошибиться — этого достаточно. Этого хватит, чтобы деревня не провалилась обратно в темноту.
С запада, от ворот, донёсся звук.
Низкий, протяжный, раскатистый. Рожок. Одна длинная нота, потом две коротких.
Горт вскинул голову.
— Караван!
Я посмотрел на банку с фильтратом, стоявшую на столе в доме. Потом на горшочки с мазью на полке.
— Горт, неси мне три склянки из-под Горького Листа. Те, чистые, с пробками. Быстро.
Он сорвался с места.
…
Караван входил через западные ворота.
Я стоял у амбара и наблюдал. Четверо носильщиков в заношенных кожаных куртках, двое стражей с копьями на плечах, молодые, крепкие, с странными нашивками на рукавах. Пять вьючных оленей, обвешанных тюками и бочонками. И во главе, по всей видимости, Руфин, о котором рассказывал Варган.
Жилистый мужчина лет сорока пяти, невысокий, с коротко стриженной бородой и глазами, которые оценивали всё: состояние частокола, количество людей у ворот, качество древесины в постройках. Торговец смотрел на деревню и прикидывал цифры — это читалось в каждом повороте головы.
Аскер вышел навстречу.
Я видел старосту каждый день, мельком, на расстоянии, когда он проходил мимо дома или отдавал распоряжения у амбара. Но сейчас, рядом с Руфином, Аскер выглядел иначе — лысая голова блестела в утреннем свете, шрам на щеке побелел от холода. Он двигался уверенно, без суеты, и жест, которым он протянул руку торговцу, был отработан, как приветствие дипломата.
Все эти недели, пока Варган лежал на кровати, а я оперировал, варил и копался в грядках, Аскер держал деревню. Распределял запасы, ставил людей на ночные дежурства, гасил панику после охоты на Трёхпалую, когда половина жителей хотела бросить всё и бежать в лес. Он не воин и не лекарь — он управленец. И когда я смотрел, как он пожимает руку Руфину и ведёт того к площади у Обугленного Корня, то понимал: эта роль ему идёт.
— Руфин. Рад, что пришёл. Мы уж думали, забудешь дорогу.
— Дорогу-то помню, — Руфин огляделся. — А вот деревню узнаю с трудом. Чем это воняет от восточных ворот?
— Трёхпалая. Завалили десять дней назад. Туша наполовину в яме, вытащить пока некому.
Руфин остановился. Стражи за его спиной переглянулись.
— Трёхпалая? Тварь из Подлеска? У вас тут?
— Была. Теперь в яме, раздувается. Шкуру снять не успели, жара доделала своё, но кости и когти целые, если интересно.
— Когти Трёхпалой? — Руфин прищурился. — Поговорим потом — сначала дело.
Они расположились у амбара, на брёвнах, служивших лавками. Кирена вынесла кувшин с водой и две кружки, поставила молча и ушла.
Я наблюдал издали, стоя у угла дома. Горшочек полевой мази и три склянки настоя Горького Листа лежали в котомке у моих ног.
Торг начался вполне обыденно. Аскер выложил товар деревни: связки вяленого мяса, шесть шкурок Прыгунов, две оленьих шкуры, мешочек сушёного Кровяного Мха. Руфин осматривал каждый кусок, мял в пальцах, нюхал. Мох отложил сразу, мол «берём». Шкуры повертел и вернул одну: «Дырка на брюхе, кому я её продам?»
— Крысы, — Аскер не стал оправдываться. — Амбар латали, не уследили.
— Бывает. Итого?
Они считали на пальцах. Руфин выкладывал свой товар: два мешка соли, по килограмму каждый, рулон ткани, моток верёвки, четыре ножа с деревянными рукоятками. Металл. Здесь металл дорог, его везут из Корневой Кузни через два перевалочных узла, и каждый нож — целое состояние для деревни.
— За всё — сорок Капель, — Руфин назвал итог. — Ваш товар тянет на тридцать две. Разница в восемь.
Аскер потёр шрам на щеке.
— У нас нет восьми Капель наличными.
— Знаю, потому и говорю: в долг. Вернёте к следующему приходу, через два месяца.
Восемь Капель долга для деревни, которая еле сводит концы с концами, сровне петле на шее. Следующий визит каравана будет ещё тяжелее: нужно будет и старый долг отдать, и новый товар выкупить.
Я подошёл.
Аскер заметил меня первым. Его глаза скользнули по котомке в моих руках, задержались на мгновение и вернулись к Руфину.
— Руфин, это наш лекарь.
Торговец повернулся. Посмотрел на меня снизу вверх, не потому что я высокий, а потому что он сидел. Взгляд цепкий, оценивающий, как у человека, привыкшего определять стоимость товара за секунду.
— Лекарь? — он покосился на Аскера. — Наро умер месяц назад. Ты ж говорил, некому.
— Было некому, теперь есть.
Руфин снова посмотрел на меня. На мои руки — тощие, с выступающими венами. На лицо — худое, с тенями под глазами. На тело подростка, в котором мне приходилось жить.
— Мальчишка?
— Этот мальчишка зашил Варгану бедро после Трёхпалой, — сказал Аскер ровным голосом. — И Варган ходит. Вернее, пока лежит, но ходить будет.
Руфин промолчал. Не поверил, не отверг, просто отложил на потом.
Я развязал котомку.
— У меня есть кое-что для продажи.
Первым достал горшочек с мазью. Снял крышку, поставил перед Руфином. Чёрная паста блестела в свете кристаллов — матовая, однородная, с запахом угля и хвои.
— Раневая мазь. Состав: олений жир, угольная пудра, порошок Мха и хвойная смола. Наносится тонким слоем, через минуту застывает в плёнку. Водостойкая. Не трескается при сгибе, не размокает от пота. Антисептик, гемостатик, окклюзия. Три в одном.
Руфин не дотронулся. Он слушал, сложив руки на коленях, и ждал.
— У тебя ссадина на правом запястье. Свежая, вчерашняя, натёр об верёвку.
Торговец машинально опустил взгляд на свою руку. Красная полоска на запястье, припухшая по краям.
— Попробуй.
Он помолчал ещё секунду, потом макнул палец в горшочек и мазнул по ссадине тонким слоем, аккуратно.
Мазь легла гладко. Через полминуты поверхность перестала блестеть, стала матовой, шершавой. Руфин согнул запястье, разогнул. Повернул руку ладонью вверх, потом вниз. Плёнка двигалась вместе с кожей, не отставая и не трескаясь.
Он плеснул из кружки воды на запястье. Вода скатилась по плёнке, как по воску.
Молчание.
— Угольная мазь на смоле, — тихо сказал Руфин. — Наро делал что-то похожее, но без смолы. Его мазь размокала в дождь.
— Эта не размокнет. Смола застывает на воздухе.
Руфин посмотрел на меня.
— Сколько?
— Горшочка хватает на десять-двенадцать нанесений. Для охотника в составе группы на пять-семь дней. Для стражника на дороге столько же.
— Я спрашиваю, сколько просишь.
Положил рядом три склянки — маленькие, заткнутые деревянными пробками. Внутри — тёмная жидкость, настой Горького Листа, отфильтрованный через угольную колонку.
— Настой от кашля и воспалений. Горький Лист, фильтрованный. Действует мягче, чем сырой отвар, и не бьёт по печени. Пять капель на стакан воды, три раза в день.
  
Руфин взял склянку, откупорил, понюхал. Поморщился, горечь ударила даже на расстоянии.
— Чистый — без мути, без осадка. Как ты это делаешь?
— Угольный фильтр. Адсорбция.
Он не знал слова, но переспрашивать не стал. Закупорил склянку, покрутил в пальцах и поставил рядом с горшочком.