"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)
Я открыл глаза.
Голубая строка стояла на краю зрения. Буквы чёткие, холодные, без оформления, без рамки, просто текст на фоне тёмного неба.
│Малый Земной Круг: Контур стабилен. Автономность — 2 мин. 35 сек. Порог 1-го Круга Крови: 12 %.│
Я прочитал строку дважды, потом ещё раз.
Двенадцать процентов.
Вчера было ноль. Позавчера — ноль. Неделю назад — ноль. Все эти дни, все сеансы, все пятнадцатиминутные сидения на грядке, вся мука без лекарства, все утренние пробуждения с аритмией и давлением в висках — всё это время шкала стояла на нуле, и я думал, что система не считает, не замечает, не регистрирует. Думал, что контур — это просто физиология, адаптация больного тела, и ничего больше.
Двенадцать процентов — порог Первого Круга. Пробуждение Жил, когда кровь начинает густеть, сердце укрепляется, и тело перестаёт быть тем хрупким, ломким механизмом, который я таскал на себе с первого дня.
Двенадцать процентов из ста. Восьмая часть пути. Если прогресс сохранится, то месяцы. Если ускорится, то недели.
Но он не на нуле. Впервые… Не на нуле.
Я сидел на земле у грядки и смотрел на свои руки — худые, с выступающими костяшками и синими венами на тыльной стороне.
Руки тела, которое мне досталось. Слабое, больное, зависимое от горшка на подоконнике и листка, который раскроется завтра.
Но впервые за всё время эти руки принадлежали мне — не болезни, которая диктовала каждый шаг, не страху перед следующим приступом, не таймеру, отсчитывающему часы до смерти.
Сердце билось ровно.
Я вытер руки о колени. Поднялся. Зашёл в дом, взял третий черепок с цифрами и дописал внизу, под вчерашними «55»:
«2:35. 12 %»
Положил обратно на полку рядом с фильтром, мазями и пропорциями.
Шесть записей на пяти черепках. Библиотека растёт.
В окне мерцал голубым кристалл-медальон. Под его светом два побега Тысячелистника стояли прямо, и новый лист на правом побеге, раскрывшийся сегодня утром, подрагивал от сквозняка.
Завтра варка. Завтра у меня будет лекарство и ещё одна неделя жизни.
Я задул свечу, лёг на кровать и закрыл глаза. Сердце стучало ровно. В темноте, за стенами дома, лес дышал медленно, глубоко, равнодушно. Где-то на востоке, в овраге, спал или не спал голодный детёныш, оставшийся без матери. Где-то на полке стоял горшочек с мазью, которая могла стать первым товаром для каравана, если он ещё придёт. Где-то под землёй тянулись корни, связанные сетью, которую я едва коснулся и уже не мог забыть.
Двенадцать процентов.
Лёд под ногами ещё тонкий, но он уже не трещит.
От автора:
Я был профессором, читавшим лекции о древних людях. Теперь я — юноша в племени каменного века. И моё главное оружие — знания и опыт тысячелетий. https://author.today/reader/524258
Глава 20
Лист раскрылся ночью.
Подошёл к подоконнику. Кристалл-медальон мерцал голубым, и в его свете правый побег Тысячелистника выглядел иначе. Новый лист развернулся полностью, расправив прожилки, как ладонь, раскрытую навстречу свету. Крупный, темно-зелёный, с характерным серебристым пушком по краю.
Я постоял секунду, просто глядя на него.
Потом взял нож.
Срез нужно делать под углом, у самого основания, чтобы не повредить точку роста. Лезвие вошло в стебель с лёгким хрустом. Сок выступил на срезе — прозрачный, чуть вязкий.
Положил лист на чистую тряпку, расправил. Края не скручивались, текстура плотная, упругая. Четыре процента солнечного спектра, а лист вырос не хуже дикого. Кристалл справился на ура и это не могло не радовать.
Огонь в очаге ещё тлел с ночи. Я подбросил щепок, раздул, поставил малый горшок с водой. Пока грелась, нарезал лист на тонкие полоски ножом, каждую шириной с ноготь мизинца. Чем мельче фракция, тем больше поверхность контакта, тем быстрее экстракция.
Полоски легли в горшок, когда вода начала подрагивать. Шестьдесят градусов — та граница, за которой гликозиды распадаются. Я определял температуру по пузырькам: мелкие, серебристые, цепляющиеся за стенки горшка, но не отрывающиеся. Когда пойдут крупные, всплывающие, значит, уже поздно, перегрел.
Помешал палочкой. Вода начала менять цвет: от прозрачного к бледно-жёлтому, потом к зеленоватому. Запах горький, чистый, без гнилостных нот. Свежее сырьё пахнет иначе, чем сухие корни — оно резче, но честнее.
Через двадцать минут снял горшок с углей. Жидкость загустела, приобрела янтарный оттенок. Первый этап: разрушение клеточных стенок, высвобождение субстанции. Готово.
Теперь фильтрация.
Угольная колонка стояла на полке. Установил её над чистым сосудом и начал лить экстракт тонкой струйкой. Первые капли прошли мутными, бурыми. Уголь ещё не насытился, впитывал балласт. К середине процесса жидкость на выходе посветлела, стала прозрачно-янтарной, и запах изменился — ушли смолистые ноты, осталась чистая, сфокусированная горечь.
Последние капли. Я подождал, пока колонка отдаст всё. Получилось неполных два стакана фильтрата.
Третий этап — фракционирование. Перелил в высокую банку, накрыл тряпкой и поставил у стены, где прохладнее. Через час осядет тяжёлая фракция, концентрат, экстренный стимулятор. Верхнюю, лёгкую, сцежу аккуратно, ибо она пойдёт на суточные дозы.
│Эффективность экстракта: 38 %. Токсичность: 1.2 %. Ресурс: 6 суточных доз (лёгкая фракция) + 2 аварийные (тяжёлая).│
Тридцать восемь процентов. Дикий, с Белых Камней, давал сорок два. Разница в четыре процента, цена домашнего выращивания при четверти нормального света. В целом, терпимо. Токсичность ниже полутора процентов, угольный фильтр убрал почти всё лишнее.
Я сел на стул и посмотрел на банку с фильтратом. Янтарная жидкость стояла спокойно, без пузырей, без мути. Неделю назад выжимал из сухих корней жалкие проценты и считал часы. Позавчера лежал на грядке, удерживая контур на одной силе воли, потому что лекарства не осталось вовсе. А сейчас на столе шесть дней жизни, сделанные моими руками, из листа, который вырос в моём доме, под моим кристаллом, в грунте, который я смешал сам.
Конвейер заработал.
Пока фильтрат отстаивался, я вышел на крыльцо. Утренний воздух холодный, с хвойной горечью. Кристаллы в кронах разгорались лениво, и деревня тонула в молочных сумерках.
Грядка у фундамента ждала.
Присел на корточки и взглянул на мох. Три старых фрагмента, прижившихся ещё месяц назад, стояли крепко: тёмно-зелёные, плотные, ризоиды ушли в грунт и держали, как якоря. Четвёртый и пятый — новые. Пятый меня заинтересовал: бурый комок, который раньше выглядел как мёртвая губка, теперь выпустил боковой побег. Маленький, ярко-зелёный, с каплями росы на кончике.
Я потрогал его кончиком пальца. Ещё неделя и можно будет срезать первый кусочек для варки. Мох как стабилизатор в настое повысит эффективность процентов на пять-семь.
— Лекарь.
Горт стоял у калитки с миской в руках.
— Завтрак, — он протянул миску. — Лепёшки свежие, утром пёк. Варган сказал, тебе бы поесть нормально, а то ходишь, как жердь.
Я взял миску. Лепёшка горячая, с хрустящей коркой. Откусил, и рот заполнился простым, сытным вкусом.
— Горт, как Алли?
Парень присел рядом на корточки, ковыряя ногтем край калитки.
— Дак вчера вечером вышло дело. Отец меня кликнул, я прибежал, думал, чего плохого, а она стоит. Прям стоит, за стенку держится, и идёт. Три шага прошла, от кровати до двери. Батя аж побелел, руки трясутся, а она ему: «Чего встал, подвинься, загородил всё». Я чуть не сел.
— Антидот закончился позавчера.
— Ну да. Она и так уже. Ест сама, правой рукой. Левая ещё слабая, но пальцы шевелятся, все пять. Бран ей ложку вкладывает, она держит. И ноги ну, ты видел, что мизинец на правой ожил. Теперь и стопа идёт, тянет носок. Медленно, но тянет.
Я дожевал лепёшку. Организм Алли справлялся. Нейрогенез, запущенный антидотом, перешёл в фазу самоподдержания. Нервные волокна восстанавливались, миелиновые оболочки нарастали, и тело вспоминало то, что умело раньше. Дальнейшее лечение сводилось к физкультуре, питанию и терпению.