Тренировочный День 17 (СИ)
Вопрос: — Вы признаете, что на квартире у Полищука на постоянной основе происходят сексуальные оргии?
Ответ: — Конечно же нет, тащ старший лейтенант! Как это — «на постоянной основе»? Да вот уже почти две недели ничего не было! То одно, то другое, то в Прагу катались, то с «Медведями» играли, а потом вон съемки у Вали… и кстати — квартиру Витьке только недавно выдали, а раньше у меня все собирались!
Вопрос: — Вы признаете, что вы совершали пропаганду порнографии и антисоветского образа жизни?
Ответ: — Вы чего, тащ старший лейтенант? Какая пропаганда? Вы про то, что титьки поезду показывали? Так это на спор же. Или про фотку у меня дома на стене? Так я ею не хвасталась! И там на фотке — я уже восемнадцатилетняя, так что все нормально. Я же ее никому не показываю… почти. Или вы про Валю? У меня с Валей ничего нет. А, про Жанну Владимировну⁈ Жанна Владимировна — «капиталес фрау», она сама к Витьке пришла в гостинице, когда в Праге были, я ее побаиваюсь немного, она же наш врач, может и запретить на площадку выходить, как в тот раз. А с Дульсинеей Кривотяпкиной мы не целовались, это неправда! Она — вот даже мужчин не любит. Тем более женщин. Никого не любит, потому что фригидная, так Маслова говорит. Я пойду?
* * *— Вот, товарищ подполковник! У них там явно целая секта! Что будем делать? — вытянулся в струнку старший лейтенант Лапин в кабинете своего непосредственного начальника.
— … секта говоришь. — седой подполковник закрыл папку, отодвинул от себя и побарабанил пальцами по столу. — Так в первую лигу вышли. Может еще и на международный уровень выйдут. Как они из Праги приехали мне лично генерал Ермаков звонил…
— Значит не врала… — хмурит брови старший лейтенант. — Ну тогда тем более…
— Тем более — что? — наклоняет голову подполковник и младший офицер — замолкает. Обвинить руководство армии на таком уровне — это будет иметь последствия.
— Вот то-то же. — говорит подполковник, встает и подходит к окну, закладывает руки за спину и смотрит куда-то вдаль. За окном — серый ноябрьский вечер, голые ветки деревьев, дым из труб комбината.
— … так, а что делать то будем, тащ подполковник? — не выдерживает младший офицер.
— Знаешь, говорят однажды к Сталину донос принесли на Рокоссовского, дескать у него две любовницы есть. А Сталин посмотрел вот так и говорит — воюет товарищ Рокоссовский отлично, нареканий нет. Маленков спрашивает — тогда что с этим делать будем. Сталин вздохнул и такой — что делать будем? Завидовать будем товарищу Рокоссовскому. Дело закрыть.
— Но…
— Завидовать будем, Лапин. Завидовать.
Глава 7
Глава 7
Екатерина Рокотова, она же Дуся Кривотяпкина
«Снежная Королева» женской команды по волейболу металлургического комбината г. Колокамск
За окном шёл лёгкий снежок — Колокамск всё-таки Сибирь, а не Краснодарский край, но даже этот снежок, по местным меркам несерьёзный, для Катерины, выросшей южнее, был уже зимой полноценной и окончательной. Она стояла у окна кухни в халате — длинном, шёлковом, кимоно, привезённом из Японии в семьдесят девятом, тёмно-вишнёвом снаружи, с золотым шитьём по подолу, и в шерстяных носках, потому что тапочки в новой квартире она так и не завела, всё собиралась купить в спецзакупе и всё забывала; пол под ногами был холодный, кафельный, и от него по икрам поднималась та мелкая зябкая дрожь, которая бывает в чужих, не до конца обжитых жилищах. За стеклом, во дворе, стояли две одинаковые девятиэтажки, серые, с белёными швами между панелями, и между этими девятиэтажками медленно, как во сне, шёл человек с авоськой, и в авоське угадывалась хлебная буханка с молочной бутылкой. Катерина поёжилась. Выходить сегодня никуда не хотелось — решительно и окончательно.
Сегодня — выходной день, завтра крайняя тренировка перед матчем с Новосибирским «Трудом», хорошо хоть они в гости приезжают, домашний матч, «Птицам» никуда ехать не нужно. Значит сегодня можно и дома посидеть.
Сейчас она пойдет на кухню и приготовит сама себе курицу в винном соусе и устрицами, а еще — фондю. Правда вместо устриц скорее всего будут макароны «ракушками», а вот фоню будет самый настоящий, недаром она по купонам в спецраспределителе себе целую головку вонючего сыра купила. Надо только расплавить его так чтобы не пригорел, и чтобы равномерно растекся… а еще у нее есть бутылка вина. Да, не Франция и даже не Румыния, крымский «Черный Доктор», но тоже ничего, автохтонный сорт винограда редкое густое вино, правда — десертное, но купонов в спецзакупку после покупки головки сыра, трех блоков «Мальборо» и коробки шоколадных конфет — не осталось.
При мысли о том, что она весь день проведет дома совсем одна и никто не будет ее доставать и бесить как обычно на тренировках и матчах — у нее улучшилось настроение. Она вскочила с подоконника и напевая себе под нос незатейливую песенку о том, что короли могут все, но вот женится по любви им сложно, — проследовала на кухню.
Открыла холодильник и из морозилки вытащила тушку целой, замороженной курицы, которую позавчера приобрела в гастрономе Комбината, осмотрела ее критически.
— Так вот ты какая, Синяя Птица… — пробормотала себе под нос. Фыркнула сама от своей же шуточки, секунду помолчала, ожидая, когда эта неугомонная Бергштейн слово вставит или Алена Маслова со своим «Ваше Величество!» или…
Спохватилась — она же дома одна. Ее день. Выходной. До какой же степени все эти «птички» ее достали что она даже дома от них вздрагивает. Положила курицу в кастрюлю, поставила кастрюлю под кран и набрала холодной воды. Пусть размораживается, ей полезно, может хоть цвет поменяет, а то покойница покойницей. Принесла на кухню магнитофон и включила его.
— Мммм… that’s too bad… — подпела она в такт шведскому квартету, уверяющему что «всегда солнечно в мире богатых», доставая половинку головы сыра из кладовки. Тяжелая. Поставив сыр на стол, она поняла, что приложила достаточно физических усилий и теперь следует вознаградить саму себя за усилия. Достала бутылку «Черного Доктора» поняла, что куда-то дела штопор. Посмотрела на бутылку, прикидывая как бы половчее открыть ее. К сожалению «Черный Доктор» был закупорен самой настоящей пробкой из пробкового дерева, а не пластиковой крышкой, которую можно было срезать ножом. Она достала нож и попыталась затолкать пробку в горлышко. Утомилась. Сдула волосы со лба.
Сходить к соседям за штопором? Так она тут никого ещё не знает, недавно ведь Комбинат квартирку выделил, мебели почти нет — кухонный гарнитур светлого дерева из спецзакупа, кровать в спальне со шкафом, и всё. Зал это пустая комната с голым паркетом, посередине, прямо на полу, телевизор «Sony», он стоял прямо на полу, потому что тумбы под него Катерина так и не подобрала, в спецзакупе предлагали отечественную, лакированную, с резными уголками, и Катерина отказалась, сказав, что лучше пусть на полу стоит, чем на этом. У стены — четыре нераспакованных картонных ящика, перевязанных шпагатом, с надписями маркером по-английски: «KITCHEN», «BOOKS», «WINTER», «MISC». Надписи делал кто-то на сборах в Софии, в семьдесят восьмом, когда она впервые перевозила вещи, и с тех пор ящики, передвигаясь с ней по стране, эти английские надписи сохранили, и Катерина с ними не расставалась, сама не знала почему. Вроде обычные картонные ящики… но как будто выбросив их — она бы выбросила и свою прежнюю жизнь, жизнь Екатерины Рокотовой и окончательно стала бы Кривотяпкиной. Надо бы в загс сходить, фамилию поменять.
Шторы в зале она не повесила. То есть шторы у неё были — настоящие, тяжёлые, песочного шёлка, купленные ещё в Финляндии, — но карниз в этой квартире был дешёвый, белый, пластмассовый, прибитый строителями криво, и вешать на него финский шёлк Катерина не могла, это было бы как надеть «фирму» поверх ватника. Поэтому окно в зале зияло чёрным прямоугольником на улицу, и по вечерам, проходя мимо двери, она всякий раз ловила себя на том, что отводит взгляд: смотреть в это голое окно ей было неприятно, как смотреть в зеркало без макияжа.