В горе и в радости (СИ)

Мы выходим во двор всей процессией: я — с камнем в груди и легким тремором в коленях, Леван — с видом папика, который может все, Нина — вприпрыжку, напевая под нос что-то нескладное, но бессовестно счастливое.
Машина вблизи выглядит еще более роскошной, чем из окна.
— Женя! — раздается с лавочки знакомый голос. — Так это, что ли, твоя машина?! А я думаю, ну кто из наших мог так припарковаться. Тут вообще-то пешеходная зона!
  
Я оборачиваюсь. Ну конечно. Тамара Ивановна. Наш двор без неё был бы неблагоустроен и лишён общественного контроля.
— Не ругайтесь, баб Том. Это подарок! — радостно выпаливает Нина, подбегая к машине. — Мы сейчас его распакуем и всё-всё переставим!
Тамара Ивановна осекается. Смотрит на Нину. Потом на меня. Потом снова на машину. Я почти слышу, как у неё в голове трещат шестерёнки.
— Что еще за подарок?
— Так папа маме купил! Класс, да?!
— Леван?! — ахает соседка. — Тебя и не узнать. Ты где пропадал так долго?!
— Папа был на секретном задании! — выдает моя дочь. Я, округлив рот, поворачиваюсь к Кахиани. Тот разводит руками, мол, я не в курсе, чего это она выдумала. Прекрасно. Просто потрясающе!
Меня немного потряхивает, когда я сажусь за руль. Салон пахнет новой исключительной выделки кожей. Провожу пальцами по рулю. Экран приветливо загорается, панели оживают. Я чувствую себя школьницей, которую посадили за штурвал самолёта.
— Так… — бормочу я. — Так… Господи…
Не знаю, что меня так триггерит. Я не боюсь, что не справлюсь с техникой, дайте только освоиться! Возможно, дело в том, что рядом Леван. А я всегда чувствую себя рядом с ним в напряжении.
— Чуть не забыл. Вот. — Кахиани протягивает мне папку. — Держи.
— Что это?
— Документы на машину, конечно же.
Я открываю. Листаю. Бросаю на него недоверчивый взгляд. Потому что машина оформлена на меня. Без шуток.
— Ты… — я сглатываю. — Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Мне хочется сказать что-то резкое. Что это не искупает его вины. Что деньги — не замена времени. Что я не просила. Но слова застревают в горле. Потому что внутри слишком много всего. И благодарность там тоже есть, как бы мне ни хотелось её вытравить.
— Мам, поехали! — канючит Нина. — Мы же не просто так вышли!
— Может, лучше погуляем на площадке? — предлагаю я слабым голосом.
— Не-е-ет! — хором тянут они с Леваном.
Я сдаюсь. Конечно, сдаюсь. Сопротивляться сейчас — это уже не про принципы, а про упрямство.
Медленно, очень медленно выезжаю со двора. Чувствую каждую кочку, каждый шорох, хотя с подвеской у этой машины все более чем в порядке. Просто я до того напряжена, что ощущаю даже легкие колебания воздуха.
— Жень, — смеётся Леван, — такие машины берут не для того, чтобы ехать сорок километров в час.
— Здесь ограничение по скорости! — рявкаю я.
— Но не в сорок же километров!
Я выруливаю на улицу, солнце бьёт в лобовое стекло, город вдруг кажется другим — громким, живым, доступным. Весна врывается внутрь через приоткрытое окно, и на секунду мне кажется, что вместе с ней в мою жизнь просачивается что-то ещё. Большое. Необратимое. Это пугает. И одновременно с тем чертовски меня волнует.
Телефон булькает. Девчонки продолжают отправлять в наш чат кружочки. Сокрушаются, что я не приехала. Обещают собраться как-нибудь еще, когда Нинок окончательно поправится. Сосредоточенная на дороге, я не очень вслушиваюсь, кто что говорит. Поэтому вопрос: «А че там твой козлина? Ты еще от него не избавилась?» — заданный громогласно на весь салон, заставляет меня резко вжать в пол педаль тормоза. В ужасе тянусь к телефону, чтобы выйти из приложения, но Кахиани меня опережает. Жмет на видеозапись и под мое отчаянное «не-е-е-ет», широко улыбается в камеру:
— Козлина живее всех живых. Вот, купил жене Порше. А вы че, как, девочки?
Обводит рукой салон, чтобы видно было, где мы находимся, и направляет камеру на меня. Я с испуганным смешком машу рукой. Сзади нетерпеливо сигналят машины. Плавно трогаюсь, но руки дрожат так, что я не решаюсь отъехать подальше и сворачиваю на первом же повороте.
— Ты такой придурок, — шепчу я, чтобы Нина не слышала. Чат с подругами, кстати, молчит. Очевидно, мои красотки в экстренном порядке решают, как им поступить.
Тяну руку, дескать, гони сюда телефон. Леван послушно отдает мой айфон. Я открываю нашу переписку:
— Не раскатывайте губу. Так Леван решил закрыть долг по алиментам.
— Милые у тебя подружки, — заключает муженек не без издевки.
— Женская солидарность, она такая, да. Лучше меня не зли.
— Ты хотела сказать, их?
— Их тем более. Лишних денег на психолога у меня не было, поэтому его роль взяли на себя подруги. И не приведи господи тебе меня как-то обидеть. Я серьезно, Леван. Они найдут тебя и закопают. Юльку ты знаешь хорошо, она слов на ветер не бросает.
Кахиани скалится, и почему-то мне кажется, что его не слишком испугали мои слова. А вот и зря. Подруги у меня мировые. И за меня горой — без преувеличения.
Любовно оглаживаю оплетку руля, осторожно сворачиваю в арку. Никогда себе не прощу, если поцарапаю такую красавицу. Мало мне было страхов — нате еще один.
— Жень…
— М-м-м? — уточняю, вытянув шею, как гусыня, выискивая лучшее местечко для парковки.
— Передай им, да и сама запомни, что я не собираюсь тебя обижать. Правда-правда.
— Окей, — сглатываю колючий ком, застрявший в горле. — Это все?
— Нет. Я хотел сказать, что очень тебе благодарен… Не знаю, что бы без тебя делал с этой болячкой.
— Не помер бы, — бурчу я, оборачиваясь к Нине.
— Кто знает? Может, и помер бы. Сама же говоришь, что у взрослых ветрянка протекает с осложнениями.
— Угу.
— Жень, да я же от души, ну ты чего?!
— Ничего, Леван. Думаю, что для меня в этом просто нет никакого подвига. Оставаться с любимым человеком в болезни и здравии, в богатстве и бедности и т.д. — это нормально. Если ты понимаешь, о чем я.
— Ты многого не знаешь.
— И знать не хочу. За машину, кстати, спасибо. Я бы никогда себе такую модель не позволила.
— Да я уж понял, — морщится Кахиани. — Куда делся твой авантюрный дух?
— Испарился под грузом ответственности. Так бывает, — поджимаю губы и выхожу из машины прочь.
  
Глава 14
 
Леван
Мы возвращаемся к чему-то, что можно назвать нормальной жизнью. Болячка здорово меня потрепала, но был в ней и один несомненный плюс — Василий Георгиевич под предлогом карантина был отстранен от визитов в наш дом. Женя в этом смысле оказалась непробиваемой. Сам-то я ни на что в тот момент повлиять не мог. Женя держала оборону в одиночку.
Поначалу у меня не было сил радоваться этой отсрочке. Потом силы стали понемногу возвращаться, но радость так и не пришла. Я же знал, что тесть один хрен под меня копает. Осторожно, так, как умеют люди определенной школы, но все равно весьма и весьма опасно. Опасно потому, что любое неосторожное движение с его стороны могло привлечь внимание тех, кто до сих пор не смирился с исчезновением общака.
Я надеялся, что тесть будет действовать тихо. Потому что если бы эти ребята хоть на миг усомнились, что я отдал богу душу, началась бы совсем другая игра. И в этой игре не было места женщинам и детям. Успокаивало лишь одно — Василий Георгиевич хорошо это понимал и был не меньше меня заинтересован в сохранении моей тайны.
— Ты уверен, что хочешь поработать? — возвращает меня в реальность голос Жени. Я кошусь на нее боковым зрением. Она вся из себя деловая, собранная. И такая далекая…
  
— Да. Мне надоело сидеть дома.
— Ты мог бы заняться делами поинтереснее, — пожимает плечами она.
— Например?
— Ну, я не знаю… Например, встретиться с друзьями.
С теми, которых я знать не знаю? Нет уж. Извините.
— Мне кажется, не может быть ничего интереснее бескорыстной помощи людям.