В горе и в радости (СИ)

Уговариваю себя, что стоит вернуться к своей прежней жизни, как все очень быстро забудется. Захожу на кухню, где все так по-домашнему. Бросаю взгляд на Женьку, Нину… А та чуть не плачет, и… Шлю все к черту! И тестя. И все «это неправильно». И свои попытки убедить себя в обратном.
Совершенно неожиданно именно Нина с Женей встают на мою защиту. Точней… С Ниной все было и так понятно. А вот Женя смогла меня удивить.
  
Василий Георгиевич уходит, и мне его даже жаль. Он явно в растерянности, а это не то чувство, с которым он может мириться. Самое смешное, что я как никто его понимаю. Потому что для меня тоже многое в новинку. И непонятно ничего. Я что… Правда хочу остаться? Ведь если нет, зачем это все тогда? Зачем я погружаюсь в этих девочек и их проблемы все глубже?
Отвлекая меня от мыслей, Нина оставляет свое рисование и забирается ко мне под бочок. Щекочу ее — она смеется, вжимаясь носом мне в шею. Душу стягивает щемящая боль. Глажу мелкую по волосам. Сейчас-то у меня они вьются совсем не так, как в детстве. А у нее… так. Она просто наша с Леваном маленькая копия… в юбке! Момент, когда Нина вырубается, проходит мимо меня. Дети реально не засыпают, они отключаются: бамс — и тишина.
Сам я тоже не особенно выспался, так что укладываюсь поудобнее, прикрываю глаза и засыпаю едва ли не так же быстро, как мелкая. Просыпаюсь от того, что на меня кто-то смотрит. Женя. Стоит, скрестив руки на груди. Волосы чуть взъерошены ветром, губы поджаты. Еще немного, и как в той сказке завопит — кто спал в моей кроватке?!
— Давно вернулась?
— Только что.
— М-м-м… И что? Любуешься?
— Тобой, что ли? — фыркает. — Чего я там не видела?
Оу, ну, тут мы уже повторяемся. Отчего-то волнуюсь. Киваю на пакет из ветклиники, зажатый в её руке:
— Ну, что сказали?
— Прянику примерно месяц от роду. Птенец упитан, в обезвоживании не замечен. Двигательная активность в норме… ну, настолько, насколько это вообще возможно в его случае.
— Это я заметил, — бурчу.
— Из плохого, — продолжает она, — у него пока не развиты охотничьи реакции. Если оставить его, как есть, он погибнет. Поэтому либо мы ищем центр реабилитации, где его научат добывать еду, летать и жить в природе… либо…
— Либо? — подаюсь вперёд.
— Никаких либо, — Женя закатывает глаза. — Он хищник. Через пару месяцев он здорово вымахает и вполне сможет сожрать и Бориса, и Апероль.
— Борьку не жалко, — честно признаюсь.
— Борьку жалко мне, — фыркает она. — Поэтому центр — лучший вариант. Они сказали, что возьмут Пряника, но не раньше, чем через неделю.
— Остается надеяться, что за эту неделю никто не пострадает.
Женя улыбается. Недолго, правда. Тут же сглаживая эмоцию:
— Ладно. Мне ещё ужин готовить.
Плетусь за Женей в кухню, как на веревочке. Часы на микроволновке показывают…
— Ого! Пять?! Что тебя так надолго задержало?
Женя, не поворачиваясь ко мне, шуршит пакетом под мойкой. Вид что надо. Задница у нее — отпад:
— Машина, — сообщает она, закидывая пару картофелин в раковину.
— Что машина? — туплю я, по самое не хочу впечатленный открывшимся мне видом.
— Сдохла.
Я моргаю.
— Это как — просто сдохла?
Она бросает на доску лук, режет слишком резко, будто вымещая на нем скопившуюся за день злость:
— Вот так, Леван! Ты вообще помнишь, сколько ей лет?!
Нет, конечно.
— Чего не позвонила? — непонятно почему злюсь.
— Кому? — она бросает взгляд через плечо.
— Мне! — рявкаю, опять же совсем не по делу. Женя отворачивается. Ее лопатки под тоненьким свитерком поднимаются и опускаются, как-то странно дрогнув.
— Наверное, потому, что давно привыкла сама решать свои проблемы.
И опять меня пробивает.
— Отвыкай.
— Серьезно? Господи, Кахиани… Зачем? Ты сегодня здесь, завтра неизвестно где.
Схватив полотенце, Женя принимается с остервенением тереть и без того безупречно чистую столешницу. Я немного задыхаюсь… Это больно. В смысле — ей больно. Но ее боль я почему-то ощущаю как свою собственную.
Интересно, а как это… Как? Когда тебя так любят?
— Жень, — шумно сглотнув, подхожу к ней вплотную. Губами утыкаюсь в макушку, руками сжимаю подрагивающие плечи. Мне не нужно видеть её лицо, чтобы понимать, как у нее подгорает... А у меня… У меня под рёбрами что-то едва ощутимо шевелится. Будто цветы распускаются, да… Мягко касаясь окаменевшего сердца нежными лепестками. Это совершенно новое, острое чувство.
Женя шепчет:
— Ой, оставь это все! Не надо… Не надо вот так… — но не отстраняется. Я вдавливаюсь лбом в её волосы, сжимаю её бедра сильнее, чем надо. Контроль ускользает.
— Как?
— Хватит, — чуть не плачет и, наконец, вырывается из моих рук. — Пойду посмотрю, как там Нина. Она что-то слишком долго спит.
И исчезает в коридоре.
А я остаюсь стоять посреди кухни, упершись ладонями в столешницу. Ебать. Что ж так накрывает-то?! Желание, злость, тревога, вина, что-то похожее на нежность и ещё что-то, очень похожее на страх.
Слышу шаги. Возвращается. Подлетает к шкафчику, достает аптечку. Меня пробивает холодом.
— Что случилось? — выдыхаю, подходя ближе. Женя ставит аптечку на стол, руки у нее немного трясутся.
— Температура, — бросает и добавляет с неприкрытой агрессией: — Ты не заметил?
— Нет.
— Ну, конечно, — зло усмехается она. Достает градусник, какие-то сиропы…
— Послушай, с ней было все хорошо, — уверенно говорю я. — Она рисовала, смеялась…
— Ясно.
«Что тебе ясно?!» — хочется заорать, но я сдерживаю свой темперамент. Потому что ей сейчас не до выяснения отношений, потому что она явно устала, потому что долгое отсутствие в их жизни как будто вообще лишило меня права что-то там предъявлять!
Я наваливаюсь на стол ладонями и говорю то единственное, что приходит в голову в такой ситуации:
— Звони в скорую!
— Зачем? Я и так знаю, что с ней, — отмахивается Женя, устремляясь к детской.
— Пока меня не было, ты успела получить диплом медицинского? — язвлю я.
— А ведь знаешь, что смешно? Я бы успела. Если бы ставила перед собой такую цель.
— Но не успела же!
— А тут волей неволей, Леванчик, станешь и врачом-педиатром, и психологом, и экономистом.
— Да, блин, Жень! Ну я же извинился!
— Ага. Молодец. Принеси воды. Я ей дам сироп.
  
Глава 12
 
Женя
Извинился он. Ха! Как будто действительно можно извиниться, и все пройдет, устаканится… Сотрется из памяти. Как будто обиду и злость, копившиеся годами, можно изгнать одним идиотским «прости».
Захожу к Нине. Набираю сироп в пипетку.
— Детка, ну-ка проснись.
— М-м-м…
— Выпьем сиропчик, и дальше спи сколько хочешь.
Нина поворачивается на другой бок, и тут я замечаю характерный пузырек у нее на щечке. Значит, и нас не миновала ветрянка. Припозднился детский сад с карантином. Все же надо вызывать скорую. Они ж наверняка ведут какой-то учет. Да и в принципе не мешает подстраховаться.
— Давай, моя хорошая. Надо!
Кое-как убеждаю дочь выпить жаропонижающее и открываю окно. Как лечить ветрянку, я еще не гуглила, но то, что проветривание полезно при любых хворях — неоспоримый факт.
— Ее не протянет? — шепчет Леван. Вздрагиваю. Боже мой, я о нем даже забыла! На пару восхитительных блаженных секунд.
— Нет, — скупо отвечаю я. И протискиваюсь мимо Кахиани в коридор, чтобы позвонить, не помешав Нине. Номер скорой вбит в телефон. Набираю и, к счастью, дозваниваюсь с первого раза. Объясняю, что произошло. Какая температура, какого характера высыпания на коже, и все в таком духе. Щека зудит. Я растерянно тру это место рукой, как вдруг понимаю, что виной этому зуду — пристальный взгляд Левана. Обрываю вызов.
  
— Ну чего тебе?!
— У Нины ветрянка?
— Как ты догадался? — ерничаю, потому что он прекрасно слышал, о чем я говорила. А учитывая, что в саду карантин — сложить два и два не так сложно.