В горе и в радости (СИ)

— Так ты останешься?
— Пока да, Нин. А там решим, как нам будет лучше.
— Как? — тут же берет быка за рога дочь.
— Ну, мало ли, — пожимает плечами явно не готовый к такой прыти Кахиани. — Может, тебе понравится в Тае. Ты была в Тайланде?
— Нет, только в Турции, да, мама?
Отрывисто киваю, понимая, что Леван уже ищет пути отступления. Господи, чем я думала? Вот чем? Прав отец. Гнать его в шею надо! И чем раньше, тем лучше. Решительно сжав кулаки, встаю.
  
— Кстати, а ты чего так рано, дедуль?
— Узнал, что в саду карантин. Неспокойно стало, а мать твоя трубку не берет!
— У меня же ночной режим, — сиплю я. На горле будто удавка. Ну, скажи же ему, скажи! Иди к черту, Леван. Хочешь видеться с дочкой — пожалуйста. На нейтральной территории. В Таиланде, блин! Впрочем, нет… Туда я Нинку не отпущу. Даже в гости. Он же совершенно безответственный — мало ли.
— Ну и зачем тебе телефон, если когда надо, не дозвонишься? — бурчит папа.
— Да-да, — тут же вклинивается Нина. — Ты мне телефон купи, я тебе всегда отвечать буду.
Отец откидывает голову и смеется. Вот же лиса, а! Купи, говорит… И главное, как в тему! Губы невольно растягиваются в улыбке. Ловлю отцовский взгляд, а сама чувствую, как Леван на меня пялится.
Недовольная тем, что мы разгадали ее хитрый план, дочь задирает нос и, будто она ни при делах, переключается на совенка.
— А когда мы поедем к ветеринару?
Растерянно тру виски. Вот уж о чем я совсем забыла — так это о том, что нам нужно показать совенка врачу. А еще лучше — найти для него специализированное учреждение.
— Хочешь, я погуглю ветклиники? — спрашивает Леван.
— У нас есть своя…
— Еще бы ее не было, — бурчит отец. Я закатываю глаза — как будто мне нравится жить в долбаном зоопарке! Если что, этот Нинкин заскок — точно не от меня. Впрочем, представить, что Леван был таким же сердобольным, сложно.
Игнорируя подкол папы, бросаю:
— Я сейчас попробую дозвониться в регистратуру.
Нина радостно кивает и, пятясь бочком, забирается на колени к Левану. Отца от этого немного перекашивает, но он не берется комментировать ситуацию. Может, он, как и я, думает о том, что Нине сейчас как никогда нужна стабильность. Дед, мама, папа… Живой, доступный, настоящий. Можем ли мы ее лишить этого, когда он сам всем своим видом демонстрирует готовность остаться?
Беру телефон и, проходя мимо, тихо замечаю:
— Ты ужасный человек, Леван. Настоящее чудовище.
  
Глава 11
 
Леван
Женя уезжает к ветеринару, и только тогда я хоть немного расслабляюсь. Нина сидит на полу, раскладывая фломастеры по цветам — она любит порядок, но эта любовь носит довольно выборочный характер. Я бы сказал, что она тяготеет к системности, а не к порядку как таковому.
— Пап, а когда Пряник поправится, мы его отпустим?
— Посмотрим, Нин. Может, он здоров. Другое дело, что без матери он может оказаться совершенно не приспособленным к жизни в дикой природе.
— И что же тогда? Он останется с нами? — у Нины загораются глазки.
— Не думаю, что квартира — хорошее место для этого. Может, нам удастся найти специализированный питомник. Давай дождемся результата и будем решать проблемы по мере их поступления.
Соглашаясь со мной, Нина деловито кивает и с головой погружается в творчество. А я остаюсь один на один с воспоминаниями о сегодняшнем утре. Вот бы кто мне сказал, кем будет мой тесть. Я бы посмеялся. В моей картине мира такого не могло быть в принципе. Потому что связываться с ментами любых мастей — западло. Тем более родниться. Он же ко всему прочему даже не мент. Он… хуже. Думаю, Женя не до конца понимает насколько.
— Даю тебе час на то, чтобы собрать манатки и свалить, — говорит Василий Георгиевич, щурясь от сигаретного дыма.
— Не могу, — быкую я. — Этот адрес указан во всех ментовских документах. Я обязан пребывать по месту прописки.
— Считай, эту обязанность я с тебя снял.
— Да ладно? А что так? — просовываю руки в карманы, сам не понимая, на кой черт накаляю. У мужика, конечно, нервы как канаты, но охуевать тоже не стоит. А я прям на амбразуру лезу. Слабоумие и отвага.
Василий Георгиевич с силой затягивается, задумчиво глядя куда-то поверх моей головы. Ему это, кстати, не трудно. Во мне метр восемьдесят шесть, а в этом мутанте, наверное, больше метра девяноста.
— Не советую, — наконец, выдает он.
— Что?
— Испытывать мое терпение.
Все моя нелюбовь к ментам, впитанная с молоком матери, встает на дыбы. Самое удивительное, что я понимаю — реально не стоит. А все равно не могу угомонить чертей, рвущихся наружу.
— Это ж даже по понятиям — не катит, — продолжает он.
— Что?
— Использовать женщину втемную.
Значит, не сомневается этот хмырь, что Леван — не Леван, да? А где один, там и другие. Ч-черт. Неужели я и впрямь где-то подставился? Маловероятно, но все же…
Или же дело в том, что передо мной крутой спец?
— Василий Георгиевич, послушай… те… — Леван-то с ним, небось, на вы и с пиететом, так ведь? Заставляю и себя выкать, хотя выходит криво. Тесть дергает уголком губ. Весело ему, да? Думает, взял меня за жопу? Так ведь что я не я, еще доказать нужно. Впрочем… Моим недругам будет достаточно усомниться. А там… — Я понимаю вас, как отца. Я за Нину тоже порву кого хочешь, — говорю и понимаю, что тут я вообще не лгу. Прикипел я к мелкой за эти дни. Не зря же говорят — кровь не водица, так?
— Да неужели? — иронично замечает Василий Георгиевич.
— Представьте себе. И Женю никому не позволю обидеть.
— Ее до тебя, мудак ты блудливый, никто и не обижал! — рявкает тесть. Беснующаяся вокруг нас Аперолька падает на брюхо. И глядя перед собой глазами, полными обожаниями, вываливает язык.
— Мне жаль, что все так получилось. Да, я наломал дров, но планирую это исправить, — захожу с другого бока.
— Ты это ей можешь заливать, — хмыкает, подкуривая новую сигарету от истлевшей. — А мне не надо. В общем, я все сказал. Сейчас собираешь вещи и...
— Нет.
— Да. Ребятки, которым ты перешел дорогу, конечно, дебилы, но раз я сложил два и два, то и они могут. На тебя мне насрать, но если что-то случится с девочками…
— Я не понимаю, о чем вы! — рявкаю я, а сам… Черт, сам же осознаю, что мудак дело говорит! Разве я об этом не думал? Еще как. Так почему же продолжаю творить херню?! Жили они без меня — и дальше проживут. Я же сделаю все, чтобы облегчить эту самую жизнь, теперь, когда немного больше вовлекся и понял, где был неправ. Мне не жалко ни алиментов, ни внимания. Современные технологии позволяют общаться с малой нон-стопом из любой точки земного шара. Участвовать хоть так в ее жизни. А Женька… Эта девочка действительно достойна лучшего.
Уж не Валентина ли? — зудит внутри насмешливый голос. Да твою ж мать!
И тут я, наверное, могу сказать, что мне вполне по силам обеспечить безопасность жене и дочери. Все же я тоже не лох, и пусть у нас с отцом Жени разная школа, у меня, может, даже побольше возможностей. Потому что он скован рамкой закона. А я — нет. Но вот ведь какая штука… Я действительно не хочу подвергать их даже малейшей опасности. Потому что за эти дни… хрен его знает, как объяснить, Женя с Ниной стали для меня… стали…
— Ты уедешь сейчас, — делая длинные паузы между словами, внушает Василий Георгиевич.
Зубы сводит. И все еще хочется его послать, но… В чем он неправ, если так разобраться? Я наломал дров. Лишил Женьку права знать, что ее муж погиб, выставил все, как мне нужно, перевернув с ног на голову ее жизнь с дочкой, раздавил самооценку, заставил страдать, думать раз за разом, что же она сделала не так, где просчиталась…
  
Открываю рот, чтобы сказать «ладно», но не могу выдавить из себя ни слова. Ограничиваюсь коротким кивком. Василий Георгиевич еще больше сощуривается и тоже кивает каким-то своим мыслям. Подхватывает извозившуюся в грязи Аперольку под пузо и первый шагает к крыльцу. В квартиру поднимаемся молча. Тесть, очевидно, абсолютно довольный собой. И абсолютно взорванный я.