"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

В Царское Село мы приехали к полудню. У вокзала ждал придворный экипаж. Дорога до Александровского дворца заняла четверть часа. Я в эту дорогу смотрел в окно. Парки в осеннем уборе, лужайки, лёгкий туман над водой. Это была обыкновенная царскосельская осень, какую я в моей памяти знал по картинам Бенуа.
Государь меня принял в малом кабинете, в правом крыле дворца. Это была небольшая комната с двумя окнами на парк, со стенными панелями тёмного дуба, с большим письменным столом у одной стены, с двумя креслами у камина у другой. Государь стоял у окна. Когда я вошёл, он повернулся.
  
Это был государь.
Я его в моей памяти знал по портретам и кинохронике; в моих хабаровских встречах за пять лет (две аудиенции и одна короткая встреча на манёврах) я его видел вблизи. Сейчас, в Александровском дворце, в малой комнате, без свиты, без церемоний, он мне показался другим. Меньше ростом, чем я помнил. Тоньше в плечах. Бледнее лицом. Глаза серо-голубые, с грустным выражением, какое у него обыкновенно стояло. Аккуратно подстриженная борода. Кожа чистая. Костюм гражданский, обыкновенный серый сюртук, без всяких регалий. Возраст тридцать семь лет.
Он шагнул мне навстречу.
— Николай Иванович.
— Государь.
Я поклонился. Он мне в ответ поклонился ниже, что меня удивило: я этого от него не ожидал. Я к нему подошёл. Он протянул руку. Я её принял. Он мою долго не отпускал.
— Николай Иванович. Я Вам так рад.
— И я Вам, Государь.
— Я Вас вызвал, потому что я Вас хотел видеть. У меня к Вам ничего служебного нет на сегодня. У меня к Вам человеческое. Прошу.
Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Молодой лакей в чёрном принёс чай и тихо удалился. В кабинете остались только мы вдвоём.
Государь долго молчал. Я тоже. У меня обыкновенно в разговорах с ним была привычка не спешить.
Потом он сказал тихо:
— Николай Иванович. Я Вам должен сказать одну вещь, прежде чем мы пойдём дальше.
— Слушаю, Государь.
— Я Вам должен сказать спасибо. За все эти пять лет. За Ваш рескрипт. За Ваши письма. За Ваши приезды. За Ваше январское письмо особенно. За то, что Вы у меня в моих самых тяжёлых решениях стояли рядом, хоть и в Хабаровске. У меня без Вас этого решения по Думе не было бы. Я это знаю. Я Вам за это благодарен по-человечески.
— Государь. Это я Вам должен благодарность сказать.
— За что?
— За то, что Вы пять лет назад в первом моём рескрипте поставили мне доверие, которого я в начале не заслуживал. Я его потом долго отрабатывал. И за то, что Вы за прошедшие годы ни разу не дёрнули меня и не сказали «не лезьте». Многие государи на Вашем месте дёрнули бы. Вы не дёрнули. Это дало мне возможность сделать в крае то, что я сделал.
Государь посмотрел на меня. У него глаза слегка увлажнились.
— Николай Иванович. Я Вам ещё одно скажу. У меня здесь, в моём кабинете, в верхнем правом ящике моего письменного стола лежит шкатулка. В этой шкатулке у меня лежат все Ваши письма за пять лет. Их сорок одно. Я их пронумеровал. У меня в тяжёлые дни обыкновенно их перечитывают по очереди. Они мне очень помогают. Я Вам это говорил уже в письме, но я Вам сейчас это говорю лично, чтобы Вы знали, что я это говорил правду.
— Государь. У меня тоже есть шкатулка. У меня в верхнем правом ящике письменного стола в Хабаровске лежат Ваши письма за пять лет. Их шестнадцать. Я их тоже перечитываю.
Государь чуть улыбнулся.
— У нас с Вами обыкновенно симметрично.
— Симметрично, Государь.
Мы помолчали.
— Николай Иванович. Я Вас сегодня позвал не только для благодарности. У меня к Вам есть один большой вопрос. Я бы хотел Ваш совет.
— Слушаю.
— Дума открывается в марте. У меня к её открытию должна быть выработана позиция. Витте мне предлагает одну. Куропаткин другую. Победоносцев третью. Великие князья четвёртую. Государыня-мать пятую. Я между ними не могу выбрать. Я Вас прошу: скажите мне, что Вы об этом думаете.
Я подумал.
— Государь. Я Вам скажу не позицию, а одно соображение. Если у Вас в марте откроется Дума, и Вы её на открытии встретите как обыкновенную свою канцелярию, она у Вас обидится с первого дня. Если Вы её на открытии встретите как Ваших товарищей по работе, она у Вас будет работать как Ваши товарищи. От Вашего первого слова к ней зависит её первый год.
— Что именно я ей должен сказать?
— Я Вам так скажу, Государь. Не «соблаговолил учредить». А «жду от вас работы». Не «обсуждайте, и я учту». А «обсуждайте, и я приму с Вашим участием». Это два разных тона. Первый ставит Думу под Вас. Второй ставит её рядом с Вами. Я бы советовал второй.
Государь долго молчал.
— Николай Иванович. Это очень крупный совет.
— Это крупный совет, Государь. Я бы его не давал, если бы Вы меня не спрашивали.
— Я Вас спрашивал. Я Ваш совет беру.
— Государь. И я Вам ещё одну вещь скажу. Если Вы пойдёте по второму тону, у Вас в Думе будет место для одного-двух человек, которых Вы туда назначите от себя. Не для контроля, а для связи. Я бы Вам в этом качестве рекомендовал двоих. Первый Витте, если он согласится совмещать. Второй Кондратенко из Артура, если он согласится оставить крепость.
Государь поднял брови.
— Кондратенко?
— Кондратенко, Государь. Он у меня в моих представлениях один из тех русских людей, которые в любом порядке работают одинаково хорошо. У него за плечами Артур, у него за плечами полтора года стояния в обороне, у него за плечами один из самых тонких профессиональных умов в нашей армии. Он в Думе своим присутствием задал бы тон, какого никто другой задать не смог бы.
— Я подумаю.
— Подумайте.
Мы помолчали. Государь налил себе ещё чая.
— Николай Иванович. Третий вопрос. Не Ваш, а мой собственный.
— Слушаю.
— У меня в Петербурге за прошедшие месяцы стало много шуму вокруг социал-демократов. У меня министр внутренних дел докладывает, что они готовятся к Думе. У меня охрана при дворе пишет на них целые тома. У меня великий князь Сергей Александрович, упокой Господи его душу, в своё время требовал их разгромить. У меня нынешние мои советчики говорят разное. Я Вас прошу: что Вы об этих людях думаете?
Я подумал. Подержал паузу.
— Государь. Я Вам скажу не очень любимое в Петербурге мнение. Я считаю, что социал-демократы у нас в России есть не враги, а необходимость. У них в их идеях есть ошибки, и эти ошибки им самим со временем будут видны. Но у них в их идеях есть и правота, и эта правота в нашей нынешней России больше нигде не имеет голоса. Если их в Думу пустить, у них будет голос, и через этот голос мы будем слышать ту часть страны, которую мы иначе не услышим. Если их в Думу не пустить и держать в подполье, у них голос всё равно будет, но не в Думе, а на улице. На улице это всегда хуже.
Государь долго молчал.
— Николай Иванович. Я Вас понял. У меня в этом вопросе есть много сомнений. Я Вас понял.
— Государь. Я Вам последнее. Если Вы их в Думу пустите, у меня к Вам через год-два будет ещё один разговор. Не сегодняшний. Я об этом разговоре сейчас не готов.
— Какой это разговор?
— Государь. Это разговор о том, что у Вас, кроме Думы, в стране есть ещё одна сила, которая постепенно делается заметной. Она пока маленькая, и я бы её сейчас Вам в качестве вопроса не ставил. Но через год-два она будет крупнее, и тогда я Вам её предложу как тему для совета.
— Это та сила, о которой я думаю?
Я посмотрел на государя.
— Государь. Я не знаю, о какой Вы думаете. Я думаю о людях, которых Вам в Вашей семье обыкновенно ставят в пример как опору. У меня к ним лежит особый взгляд. У меня в моих наблюдениях по краю и по железной дороге собралось то, чего у Вас в обыкновенной семейной переписке нет. Я Вам этого сейчас не предъявляю, потому что у меня самого ещё не всё в порядке. Через год-два будет в порядке.
  
Государь долго смотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в глазах появилось что-то долгое и тяжёлое.