"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— А Артемий?
— Артемий с Вами. Северцов с Вами. У меня дом на двух этажах, места хватит всем.
Мы поехали в большой Виттевской карете. Куропаткин ехал в отдельных санях; он со мной у Витте задерживаться не стал, обещал прийти на следующий день.
По дороге Витте мне коротко рассказал обстановку. Государь после Портсмута был в обыкновенном своём ровном состоянии. Дума, которая по февральскому манифесту должна была собраться в марте шестого года, готовилась к выборам. Закон о выборах вышел из Министерства внутренних дел (Святополк-Мирский) в июле и сейчас проходил последнюю проверку. По закону Дума была законосовещательная, выборы по куриям, с большим перевесом для землевладельческой курии, но с участием рабочей и крестьянской курий. Это было меньше, чем хотели либералы, и больше, чем хотели крайние правые. Витте это считал «средним и поэтому правильным».
  
В Москве и в Петербурге, как мне Витте сказал тише, шла политическая жизнь. Партии формировались. Кадетская партия объявила о своём учреждении ещё в июле, во главе её стоял Милюков. Союз семнадцатого октября (по-простому «октябристы») собирался учредиться в этом месяце под председательством Гучкова. Социал-демократы продолжали существовать в подпольно-полулегальной форме, но к ним вопрос об участии в выборах постепенно склонялся в сторону положительного ответа. Эсеры держались отдельно.
Витте мне сказал:
— Николай Иванович. У меня в эту неделю много встреч планируется со всеми этими людьми. Если Вы захотите кого-нибудь из них видеть, скажите. Я Вам устрою.
— Я их всех увижу постепенно. Сначала государь. Потом Гольдман. Потом по очереди.
Витте чуть улыбнулся.
— А Гольдман у Вас откуда?
— Сергей Юльевич. У меня в Петербурге за пять лет завелось много знакомых. Кое о ком Вы знаете, кое о ком нет.
— Понимаю. Я не лезу.
Мы доехали до Каменноостровского. Дом Витте был большой, четырёхэтажный, светло-серый, в обыкновенном петербургском стиле. У парадного крыльца стояли два городовых; это была у Витте обыкновенная теперь охрана, как у председателя Совета министров. Меня провели на второй этаж в отдельные комнаты: спальня, гостиная, маленький кабинет, ванная. У Северцова смежная комнатка. Артемий внизу у прислуги. Кречетов на третьем этаже у детей.
Я разделся с дороги, умылся, переоделся в обыкновенный домашний сюртук. Северцов разобрал саквояж, разложил бумаги по ящикам письменного стола в кабинете. На столе стоял уже приготовленный чернильный прибор, пачка обыкновенной писчей бумаги, два бронзовых пресс-папье, и большая лампа под зелёным абажуром.
Я сел за стол. Положил перед собой обыкновенный лист.
Я в дороге двенадцать дней думал о том, что я государю буду говорить. У меня в голове сложилось не выступление, а разговор. Я не хотел говорить «доклад». Я хотел говорить как старший с младшим, как товарищ с товарищем. У меня было четыре больших темы и одна личная.
Первая тема — Дума. Я хотел поддержать государя в его решении и попросить его, чтобы он Думу не просто открыл, а чтобы он на её открытии сказал ей такое слово, от которого она почувствовала бы себя нужной. Не «соблаговолил учредить», а «жду от вас работы». Это в моей памяти было то, чего государь в марте шестого года не сделал, и Дума у него осталась обиженной с первого дня.
Вторая тема — кадры. Я хотел государю предложить, чтобы он в Думу первого созыва направил от своей стороны нескольких человек в качестве представителей при думской работе. Не для контроля, а для связи. Чтобы у Думы был ясный канал на государя, минуя министров. У меня были имена: Кондратенко (если он согласится оставить Артур), Северцов (если государь его примет), Витте (если он сам согласится совмещать). Это было нестандартно, но в новом порядке такое могло пройти.
Третья тема — социал-демократы. Я хотел государю осторожно сказать, что социал-демократов лучше пустить в Думу легально, чем держать в подполье. В подполье они опасны. В Думе они контролируемы. Это был мой главный аргумент, в котором у меня внутри лежала собственная цель, государю невидимая: пустить в Думу легально партию, в которой через семь-восемь лет будет работать большинство.
Четвёртая тема — Безобразовский след. Я хотел государю не сейчас, не на первой встрече, а потом, при удобном случае, передать то, что у меня собралось через Мищенко, Витте, Гольдмана о «третьих людях» за безобразовским кругом. Не для немедленного действия, а для того, чтобы у государя на этот счёт стало накапливаться знание. Это была подготовка к двенадцатому году, и я её начинал издалека.
Пятая тема, личная. Я хотел сказать государю, что я ему благодарен. За все эти пять лет, за рескрипт, за доверие, за переписку. Не лесть, а простую человеческую благодарность.
С этими пятью пунктами я к нему и пойду.
Я записал их на листе, мелким почерком, в столбик. Положил лист в верхний внутренний карман сюртука. На случай, если у меня в разговоре что-нибудь вылетит из головы.
Вечером Витте пришёл ко мне в кабинет с самоваром и двумя чашками. Сел. Кречетов уже уехал к ребёнку.
— Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос. Не сегодня служебный.
— Слушаю.
— У Вас в крае Вы работаете с социал-демократами по какой-то частной линии. Я об этом знаю не от Гольдмана, а сложил сам по нескольким мелочам за прошлые годы. Я Вас за это не упрекаю и Вам этим в Петербурге пакостить не буду. Но я Вам хочу сказать одну вещь. Если Вы у нас в столице будете эту работу продолжать, у Вас на это очень мало времени. Безобразовская партия после Портсмута утратила позиции, но у неё рядом есть люди, которые её заменят. Эти люди работают тонко. У них на руках связи в дворцовом ведомстве, в гвардии, в окружении государыни. Они в курсе всякой нестандартной переписки.
— Сергей Юльевич. Спасибо за предупреждение. Я Ваше предупреждение принимаю.
— Я Вас прошу: если Вам в Петербурге понадобится посредничество, пользуйтесь мной. Не Гольдманом, не своими частными лицами, а мной. Я в этом веке Вам надёжнее любого посредника. У меня кабинет председателя Совета министров покрывает любую переписку, какую я в нём веду.
Я долго смотрел на него. Витте посмотрел на меня в ответ. У него на лице было обыкновенное серьёзное выражение, какое у него бывало в дни, когда он держал какое-нибудь крупное решение.
— Сергей Юльевич. Я Ваше предложение принимаю.
— Хорошо.
— И я Вам в ответ хочу сказать одно. У меня к тому кругу, о котором мы с Вами уже намёками говорили, лежит интерес. Не сегодняшний, а долгий. Я бы Вам сейчас сказать о нём в подробностях не смог, потому что у меня сами подробности пока неясные. Но я Вам обещаю: когда у меня в этом интересе что-нибудь оформится, я Вам это расскажу первому. Не Гольдману, не Куропаткину, не государю. Вам.
Витте долго молчал.
— Николай Иванович. Это много.
— Это столько, сколько мне отвечать на Ваше предложение.
— Принимаю.
Мы выпили чая. Витте рассказал мне о больном сыне: восемь лет, начались странные приступы лихорадки без видимой причины, доктора в Петербурге не находят. Кречетов завтра начнёт смотреть. Витте надеялся.
В одиннадцать он ушёл.
Я остался один. Лёг на кровать. Артемий принёс грелку. Северцов погасил лампу.
Я долго не засыпал. Думал о том, что у меня сегодня впервые в этой жизни случился разговор с Витте, в котором мы перешли на ту степень доверия, которую у меня до сих пор не было ни с кем, кроме Селиванова и Гольдмана. И что у Витте теперь есть на меня нечто, чего у других ещё нет: моё прямое обещание рассказать ему первому о моих долгих планах. Это меня к нему привязывало. И это меня тревожило, потому что Витте всё-таки был не мой человек в полном смысле; он был мой союзник по части, и обещание это надо было выполнять с разумом.
  
Я заснул около часу ночи.
Государя я увидел двадцать третьего сентября.
Поезд в Царское Село шёл из Витебского вокзала. Я ехал один, без Северцова, в обыкновенном служебном вагоне для приближённых лиц. Со мной в купе сидел флигель-адъютант, молодой граф Граббе, который мне был обыкновенным сопровождающим. Он по дороге не разговаривал.