"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство.
— Я с вами поговорю с десятью-двенадцатью человеками, кого ротный командир выберет. По одному в стороне. Прошу отвечать обыкновенно, без всякого казённого. Если что не нравится, говорите. Если плохо кормят, говорите. Если унтер дерётся, говорите. У меня сегодня частный разговор, никаких последствий ни для кого не будет.
Командиры роты, я видел, при этих словах слегка бледнели. Я их понимал. Каждый из них думал: сейчас солдаты что-нибудь насплетничают, и нам потом разбирать. Но я делал как обещал. Говорил с восемью-десятью солдатами по одному, в стороне, без офицера за плечом. Спрашивал, откуда, давно ли в полку, как кормят, как идут ученья, и под конец, как дома.
  
О доме я каждого спрашивал отдельно. Кто откуда, у кого жена, у кого дети, кто как давно не получал писем. Это, я знал по моей советской службе, был лучший способ узнать настоящее состояние полка. Хороший полк — тот, у которого с домом обыкновенная переписка налажена. Плохой — у которого нет. Если у солдата дома плохо, и он об этом думает, солдат на пол-силы.
В Восточно-Сибирском полку было хорошо. Письма ходили, кормили обыкновенно, без жалоб (на грибы пожаловались, но это была шутка: грибы они любили, просто кончились запасы прошлогоднего соленья, и они нынче ели меньше, чем хотели бы). Унтеров обыкновенно не любили, но не боялись, и побои были редкие, и каждый раз за дело. Полк был на месте.
Во Втором Восточно-Сибирском хуже. Командир, толстый, краснолицый, с лоснящимся лбом, оказался заведомый казнокрад. На кухне пахло несвежим. У солдат на гимнастёрках следы старого пота, не стиранного, не отмеченного дезинфекцией. Один солдат на вопрос «как дома» заплакал. Мать у него третий месяц не отвечала на письма, он не знал, жива ли. Я тут же распорядился телеграмму ему домой через волостное управление, за казённый счёт, с просьбой подтвердить о здоровье. Командиру полка я сказал коротко, в его кабинете, без свидетелей:
— Иван Семёнович. У Вас полк на трети силы. Я Линевичу скажу. Линевич Вас заменит. Не сегодня. Через неделю. У Вас неделя поправить, что поправимо. Если Вы за неделю не поправите, я Вас сниму с формулировкой «по службе не соответствует». Если поправите хоть наполовину, оставлю до весны. Дальше будем смотреть.
Он стоял, лицо стало белое, на лбу пот. Молчал.
— Слышали меня?
— Слышал, ваше высокопревосходительство.
— Идите. Работайте.
Он вышел. Через неделю Линевич мне доложил: командир Второго Восточно-Сибирского снял лоснящийся лоб, перестал есть отдельно от офицерского собрания, выгнал старшего унтер-офицера и двух поваров. На кухне стало пахнуть лучше. Это, я понимал, было поверхностное. Но это было лучше, чем ничего, и давало мне возможность не снимать его перед самой войной, когда замены не было.
В Двенадцатом Сибирском было превосходно. Командир, седой, тонкий, в очках на тонком носу, по фамилии Карцов, оказался учеником Скобелева ещё по Шейновской кампании семьдесят восьмого года. Полк у него был образцовый, без всякой казённой образцовости. Солдаты отвечали мне просто, твёрдо, без всякой испуганности. У Карцова в офицерском собрании стояла библиотека человек на семьдесят. Я её обошёл: Толстой, Куприн, Чехов, Мережковский, какие-то немецкие военные руководства в переводе. У Карцова офицеры читали. И это было видно во всём.
Я ему на прощание пожал руку и сказал тихо:
— Александр Михайлович. Если у Вас в полку кто-нибудь выслужит на отдельное командование, давайте знать.
Карцов посмотрел на меня поверх очков.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Я как раз собирался ставить к Вашему рассмотрению капитана Тенгинского. Молодой, толковый, в академии не учился, но я с ним два года работал и могу за него ответить.
— Присылайте. Я с ним познакомлюсь.
Это была моя обыкновенная работа. В этой работе за неделю я собрал десятки имён. Не всех для близкого круга, нет. Большую часть для запаса. Я знал, что у меня впереди длинная война, и за ней длинный мир, и в этом миру мне будут нужны не два десятка близких людей, а сотни, тысячи, десятки тысяч. Я начинал собирать их с дороги.
Северцов в это время занимался мной. Он, я заметил, на каждой моей поездке проверял меня глазами: не устал ли, не сел ли голос, не побледнел ли. Утром он мне напоминал о порошках Кречетова. Вечером приходил с фельдшером, который мерил мне пульс. Линевич за моей спиной договорился с местным доктором, седоватым украинцем по фамилии Бондаренко, чтобы тот через день меня осматривал. Бондаренко приходил, мерил пульс, выслушивал лёгкие, спрашивал, как сон, как аппетит, нет ли давящих ощущений в груди. Я отвечал обыкновенно. Лгать ему я смысла не видел.
Бондаренко на третий день мне сказал:
— Николай Иванович. У Вас обыкновенная стариковская перегрузка, не более. Сон недосыпаете часа полтора. Пульс учащённый к вечеру. В груди пока чисто, тонов лишних не слышу. Если Вы сейчас поедете в Артур и там будете выкладываться как нынче в Харбине, у Вас в Артуре будет приступ. Может быть, лёгкий. Может быть, тяжёлый. Я Вам не угрожаю. Я Вам докладываю.
Я кивнул.
— Иван Григорьевич. Спасибо.
— Что Вы намерены делать?
Я подумал.
— Поеду в Артур всё равно. Но в Артуре буду беречь себя. Кречетов мне велел после двух часов работы час отдыха. В Хабаровске я этого не делал. В Артуре буду делать.
Бондаренко посмотрел на меня.
— Лично мне этого мало. Но я понимаю, что Вы не можете больше. Хорошо. Я Вам выпишу что покрепче порошков Дмитрия Львовича. На случай приступа. Принимать только если действительно давит и не отпускает.
Он выписал какой-то новый рецепт на латыни, со словами «нитроглицерин в каплях». Это слово я знал по моей советской памяти. У моего тестя в семидесятые годы был такой пузырёк. У жены в больнице тоже был. Я кивнул.
— Спасибо, Иван Григорьевич.
— Не за что. Поезжайте с Богом. И возвращайтесь.
— Постараюсь.
Десятого февраля Линевич меня проводил.
Он вышел на вокзал в шинели, без всяких знаков, как и встречал. Северцов и я с двумя саквояжами поднялись в вагон. Конвой, две полусотни казаков под командой подъесаула Селенина, уже был в вагонах за нашим. Линевич стоял на платформе.
Мы пожали руки.
— Николай Иванович. Возвращайтесь.
— Через две-три недели буду здесь.
— Я буду ждать.
Поезд тронулся.
Линевич остался стоять у входа в вокзал, не маша, опустив руку. Я смотрел в окно, пока он не скрылся за поворотом. Маленький, в шинели, у вокзального здания с большими буквами «Харбинъ» на фронтоне. Я почувствовал, что у меня впервые за дорогу не хочется ехать дальше. У меня внутри было сожаление. Линевич стал моим человеком. Я к нему за неделю привязался больше, чем за три года переписки.
«Это, голубчик, и есть старость, — подумал я. — Молодой бы поехал без сожаления. Молодому всё впереди. А ты каждый раз расстаёшься и не знаешь, увидитесь ли. Это будет и впредь. Привыкай».
Я сел. Северцов посмотрел на меня внимательно.
— Николай Иванович. Хотите чая?
— Хочу, Сергей Андреевич.
Он встал, ушёл за чаем. Я остался один в купе. За окном пошли белые поля Маньчжурии, длинные, плоские, с редкими сопками на горизонте.
От Харбина до Мукдена мы шли двое суток.
Дорога эта была та же КВЖД, но южная её ветвь, на Порт-Артур и Дальний. Тут ехало много. Войска на восток шли в Маньчжурию, к Линевичу. Войска на юг шли к Ляодуну, в Артур. Эшелоны, встречные и попутные, стояли на станциях по два-три часа, пропуская друг друга. Поезд наш шёл медленно.
Я в дороге занимался двумя делами.
  
Первое — читал. У меня был с собой толстый том «Описание Порт-Артура», изданный в девятисот первом году по результатам инспекций крепости. Этот том в Хабаровске я прочёл два раза за прошлый год. Сейчас перечитывал в третий, с теми пометками, которые делал за время прежних чтений. Главное, что меня интересовало, была береговая оборона и сухопутные форты на горе Высокой и на горе Большое Орлиное Гнездо. По моей памяти из учебника девяностых годов Высокая была тем местом, которое японцы взяли в декабре и с которого направили корректировку огня на эскадру в гавани. Если Высокая падает, флот гибнет. Поэтому Высокая была для меня главным вопросом.