"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Что, Сергей Андреевич, отращиваем бороду?
— Хочется вид посерьёзнее, Николай Иванович.
— И это успех. Видом повзрослели.
Мы обнялись.
Дома у меня был обыкновенный обед у Феодосии Сергеевны. Лукерья в передней крестила меня по три раза, как всегда, когда я возвращался из большой поездки. Феодосия Сергеевна наливала щи и рассказывала все местные новости за лето: умер старый протоиерей в Успенском, на Дьяченковской улице в начале июля сгорел деревянный флигель у купца Ермолаева, никто не пострадал, но ремонт обойдётся дорого; Антонина Сергеевна Воскресенская в Покровке уехала к родителям в отпуск на месяц, вернулась окрепшая.
  
Я слушал. Кивал. Ел.
Поздним вечером, у себя в кабинете, я открыл тетрадь.
Подержал перо.
Написал:
'12 августа 1903. Хабаровск.
В Петербурге наместничество учреждено формально, по нашему проекту. Безобразовцы отдалены. Мои полномочия расширены. Государь лично благодарил.
Гольдман обновил список — двадцать восемь имён, сожжён в его пепельнице. Знаю наизусть.
Серый конверт отправлен через Йокогаму. Об этом пока не пишу. Пишу потом, когда придёт подтверждение.
В Петербурге Безобразов сказал на прощание «выигрыш короток». Это не пустая угроза. Что он имел в виду, буду слушать.
Витте может уйти до конца года. Куропаткин поплыл. Государь добр, но слаб.
У меня пять месяцев. До конца года должно стоять всё. С Нового года мы только ждём.
Татьяна Ивановна со мной'.
Закрыл тетрадь.
Подошёл к окну.
В Хабаровске стояла августовская тёплая ночь, с лягушками, с одинокими фонарями, с густым запахом сосны с Хабаровских высот.
Я за три года вырос в этом городе.
И я этому городу был благодарен.
Постоял у окна. Подумал.
Поехать дальше.
  
Глава 4
 
Двадцатое января выдалось морозным.
Это была четвёртая моя здешняя зима. Я уже привык к её своеобразиям. К сухому, царапающему лицо холоду, к ясному, как стекло, синему небу над Амуром, к тонкому, почти китайскому, пару от конских ноздрей у штабных коновязей, к особенному, плотному, неуютному звуку каблуков по утоптанному снегу. Мне этот холод за три года стал родным. Я уже не мёрз в нём даже без рукавиц, проходя со штаба домой пять минут с непокрытой головой. Артемий за это на меня ругался, но без особенной горячности: он сам уже понимал, что я прижился.
В то утро я встал раньше обыкновенного. Артемий был ещё в передней, разбирал поленья для печки. Я спустился в кабинет в халате, разжёг свечу, открыл журнал.
Журнал я завёл с октября прошлого года. Он у меня лежал отдельно от обыкновенной тетради. Тетрадь была личная, для заметок и итогов. Журнал служебный, для точного счёта по дням, что где, у кого, в каком положении. На предпоследней странице я вёл таблицу по Третьему плану Селиванова: гарнизоны, численность, запасы, связь. Эту таблицу я раз в неделю обновлял.
Двадцатое января. Воскресенье. Я открыл таблицу.
Цицикар — три тысячи восемьсот, склады по плану. Харбин — пять тысяч двести, склады по плану. Мукден — семь тысяч, склады по плану плюс двадцать процентов сверх (сделали с Линевичем летом). Ляоян — восемь тысяч четыреста, склады по плану плюс тридцать процентов. Дальний — две тысячи сто, склады по плану. Порт-Артур — гарнизон Стесселя плюс резерв Кондратенко, склады с двумя оговорками: по муке по плану, по снарядам недобор десять процентов, известил Куропаткина два месяца назад, обещали довезти. Резерв на Ялу — четыре батальона, шесть пушек, встал в ноябре, на зимних квартирах в Сахаляне, готов за восемь часов перейти в позиции. Курьерский путь Якутск-Иркутск — обкатан в октябре-ноябре, лошади на станциях, фураж заведён, наряд из казаков Зарубина в готовности. Связь: телеграф по КВЖД работает в обыкновенном режиме, дублирующая линия по Амуру в порядке, резервный канал из Владивостока через коммерческий кабель в Шанхай Чичагов держит. Маньчжурский корпус Линевича в полной мобилизационной готовности. Тихоокеанская эскадра в Артуре: Алексеев докладывает обыкновенным порядком, что его флот «в кампании», но никаких выходов на боевую подготовку за последние два месяца Чичагов через Иессена не отметил. Владивостокский отряд: Чичагов лично ручается.
Я закрыл журнал. Сидел некоторое время в одной рассеянной мысли.
В моей памяти двадцать четвёртого января Япония разрывала дипломатические отношения. В ночь на двадцать седьмое — атака на Порт-Артур. Я это знал наизусть, как таблицу. Это было то, что у меня в моей советской памяти стояло твёрдо, без путаницы, без сбоев на год.
Сегодня было двадцатое. Через четыре дня разрыв. Через семь атака.
Я этого не мог никому сказать. Я этого никогда никому не говорил. Селиванов догадывался: Селиванов за три года у меня научился ориентироваться по моим глазам без слов. Чичагов тоже знал без слов. Куропаткин, может быть, тоже знал. Государь нет.
Я встал. Подошёл к окну. За окном стояла синеватая, морозная, звёздная, рассветная темень.
Сказал тихо самому себе:
— Ну, голубчик. Подъём.
И пошёл одеваться.
Селиванов пришёл без четверти девять. Он в эту неделю приходил каждое утро. Мы с ним без обиняков переписывали подробности.
— Доброе утро, Николай Иванович.
— Доброе, Андрей Николаевич. Что у Вас?
— Чичагов телеграфировал ночью.
— Где?
Селиванов положил передо мной лист.
«Хабаровск ген-губ. От В-Жатока Чичагова, девятнадцатого января, через коммерческий кабель Шанхай. По сообщению консула в Нагасаки от семнадцатого, а также по подтверждённым наблюдениям наших от восемнадцатого, японская соединённая эскадра в составе шести броненосных и восьми крейсеров, плюс приданные миноносные дивизионы, оставила Сасебо девятнадцатого, направление север-северо-запад. Учений не объявлено. Выход в боевом ордере. Жду первых сообщений в течение трёх-четырёх дней. Чичагов».
Я перечитал. Положил.
— Андрей Николаевич. Это оно.
— Я тоже думаю. Что будем делать?
— Делайте то, о чём мы с Вами договорились. По «жёлтому» сценарию. Без объявления.
«Жёлтый» сценарий был моей идеей, которую мы с Селивановым отрабатывали с прошлой осени. Полная мобилизационная готовность без формального объявления мобилизации. Войска в казармах по боевому расписанию. Лошади у коновязей. Запасы на руках, не на складах. Связь на постоянном дежурстве. Резервы выдвинуты в исходное. Но никаких публичных мобилизационных объявлений, никаких слов «мобилизация», никаких телеграмм обыкновенными каналами. Всё через наш внутренний шифр.
— Понял, Николай Иванович. Запускаю.
— И, Андрей Николаевич. Линевичу, Зарубину, Чичагову телеграфируйте в нашем шифре то же самое. По «жёлтому».
— Слушаюсь.
Селиванов собрался уходить. Я его остановил.
— Андрей Николаевич.
— Слушаю.
— Спасибо Вам.
Он посмотрел на меня внимательно. Молча наклонил голову. Вышел.
Я остался один. Подошёл к окну. За окном медленно, плавно, без особой спешки занимался серый утренний свет над Хабаровском.
Снаружи для обыкновенного глаза ничего не происходило. Внутри, за серыми стенами штаба, в кабинете Селиванова, у телеграфного аппарата, у дежурного, началась машина.
Я подвинул к себе обыкновенную утреннюю почту. Прошения, представления, рапорты, донесения. Я стал их обычным порядком разбирать.
Это было единственное, что я теперь мог делать. Машина работала без меня. Моё дело было сидеть в кабинете и отвечать на представление старшего урядника Карпова о пенсии его покойного отца, и на донесение пристава Никольского о драке у трактира Богомолова, и на справку переселенческого управления о выделении земли крестьянам, переселяющимся в Виноградовку.
  
Это было единственное, что я мог делать.
И я это делал.
Двадцать четвёртого января, в половине третьего пополудни, пришла телеграмма из Петербурга.
Соломин принёс её лично, не отправляя с курьером. Лицо у него было серое.