"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

(Пауза.)
  
— Что касается наместника как почётного представителя Его Величества на Дальнем Востоке, я это поддерживаю. Это нужно для единого лица империи на огромной окраине. Я почтительнейше предлагаю Ваше величество назначить наместника из лиц высшей фамилии или из высших чинов флота, без административных функций. Эту обязанность наместник будет нести с честью.
(Пауза.)
  
— Я закончил.
Сел.
В Малахитовом зале стояла тишина. Слышно было, как за высокими белыми дверями мерно стучала каблуками стража на смене.
Государь долго молчал.
Потом тихо сказал:
— Спасибо, Николай Иванович. Прошу следующего.
Совещание продлилось ещё два часа.
Говорили Куропаткин (поддержал меня, добавил детали по армейской линии); Ламздорф (поддержал нейтрально, сказал, что в дипломатической части наместник без полномочий — это его устраивает); Плеве (попробовал мне задеть, спросил, в каком статусе я представляю здесь точку зрения высшей власти, ведь мои служебные обязанности ограничены пределами Приамурского края; я ответил, что представляю точку зрения генерал-губернатора, призванного Его Величеством лично на это совещание; Плеве кивнул, сел); Алексеев (говорил длинно, обтекаемо, по существу соглашаясь со всеми, что было характерно для него); Безобразов (попытался переломить обратно, но государь не дал ему времени, прервал мягко, сказал, что суть позиций уже высказана).
Государь закрыл совещание общей фразой, что мнения выслушаны, решение будет принято в установленном порядке.
Мы стали расходиться.
В коридоре, в очень тёплом дворцовом коридоре с малиновым ковром, ко мне подошёл Безобразов.
Он остановился вблизи. Слишком вблизи. Так стоят, когда хотят что-то сказать лично.
— Николай Иванович.
— Александр Михайлович.
— Я Вам скажу одно. — У него глаза были расширены, белые на белом, и в них стояла открытая, неприкрытая, ничем не сдерживаемая ненависть. — Сегодня Вы выиграли. Завтра Вы будете иметь удовольствие узнать, что выигрыш короток.
Я посмотрел на него спокойно. Я был старым солдатом, и на меня за три ноль восемь лет в этой и в той жизнях кто только не смотрел с открытой ненавистью. Один мой командир батальона в семидесятом году, уж не помню за что, на меня так смотрел, что я три недели спал, повернувшись к двери. Ничего со мной он не сделал, но я к нему спиной потом не поворачивался никогда. Безобразов стоял сейчас с тем же взглядом.
Я ответил ровно, негромко:
— Александр Михайлович. Я не выигрываю. Я служу. Если мой выигрыш короток, значит, служба у нас у обоих короткая. Тогда и Ваш короткий. Это арифметика, не воля.
Я поклонился слегка и пошёл дальше.
Он за мной не пошёл.
В большой золотой зале первого этажа меня догнал Куропаткин.
— Николай Иванович. Едемте со мной в министерство. Я Вам расскажу, что уже слышу в коридорах.
В экипаже он мне сказал коротко:
— Государь на ужине сегодня будет со своими. Я точно знаю: он будет за Ваш вариант. Безобразова он сегодня обозлил на себя. У безобразовцев последние два-три месяца в милости. После сегодня — ноль.
— Алексей Николаевич. Вы уверены?
— Я никогда не уверен. Но я давно знаю государя. Сегодня у него было лицо человека, который от Безобразова устал окончательно. Мы выиграли.
Я кивнул. Молчал.
В голове у меня крутилась одна фраза. Не Куропаткина. Безобразова.
«Завтра Вы будете иметь удовольствие узнать, что выигрыш короток».
Безобразов это сказал не впусте. Он что-то имел в виду. Не против меня лично. Что-то другое.
Я на эту фразу обратил гольдмановское ухо. И всё оставшееся лето я её слушал.
Указ о наместничестве был подписан двадцать четвёртого июля.
В нём было всё, как мы с Куропаткиным придумали. Наместник назначался — генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, на церемониальную должность, без административных функций. Управление на Дальнем Востоке оставалось за обыкновенными институтами. Я, генерал-губернатор Приамурского края, получал расширенные полномочия на смежных территориях Маньчжурии и Корейского пограничья на время особой обстановки. Алексеев оставался главным начальником Квантунской области и командующим Тихоокеанской эскадрой. Линевич оставался командующим войсками Маньчжурии. Витте сохранял финансовую часть.
Безобразов после совещания стал приниматься у государя реже. К концу июля фактически был отдалён.
Это был наш выигрыш.
Государь принял меня отдельно двадцать второго июля, в Петергофе, в малом кабинете.
Он был добр со мной. Я заметил, у него за этот год углубились морщины у глаз. Государь постарел. Не внешне — внутренне.
— Николай Иванович. Я Вас благодарю.
— Ваше императорское величество. Это мой долг.
— Я это знаю. И потому я Вам благодарю. Долг у нас у многих. Не у всех он выглядит, как у Вас.
Он встал. Прошёлся по кабинету. Подошёл к окну. Смотрел в окно.
— Николай Иванович. Я Вам задам один вопрос. Не для записи. Не для отчёта. Лично.
— Слушаю, Ваше Величество.
— Война будет?
Я долго молчал.
— Будет, Ваше Величество.
— Скоро?
— Через полгода-год. Может, раньше.
— Мы её выдержим?
— На суше выдержим. На море слабее.
— Спасибо, Николай Иванович. Это то, что я сам думаю.
Он повернулся к окну спиной. Подошёл ко мне близко.
— Если будет война, у Вас есть всё, что Вам нужно?
— Не всё, Ваше Величество. Но главное есть. Об остальном буду писать Куропаткину.
— Куропаткину пишите, а о крупном пишите мне. Лично. Через фельдъегерей. Без всякого министерства.
— Слушаюсь.
— И, Николай Иванович. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Я Вам говорю то, что у меня на сердце. Я Вам верю. Из всех, кто на этом совещании был, Вам одному верю без оговорок. Я этого никому не сказал, кроме Вас.
Я поклонился низко.
— Ваше Величество. Мне этого больше не надо. Мне этого на всю жизнь хватит.
Он улыбнулся впервые за встречу. Тёплой простой улыбкой.
— Идите, Николай Иванович. И берегите себя.
Я вышел из Петергофа пешком. До экипажа было далеко. Шёл по длинной мокрой газоном стороне Большого пруда. Над прудом стояла тёплая белая ночь с лебедями.
Я думал о государе. О том, что у этого мягкого, нерешительного, не очень умного, но глубоко порядочного человека был день, двенадцатого июля, может быть, последним днём, когда он по-настоящему на стороне правды.
Дальше он будет слабеть. Я это знал по своей советской памяти. Дальше у него будут Распутин, Александра Фёдоровна, царевна, царевич с гемофилией, война, поражение, отречение.
Я для него этого сделать не мог. Не в моих силах было изменить его характер.
Но я сегодня за него был рад. По-человечески. Безотносительно ко всему остальному.
И это было, пожалуй, главное, что я увёз с собой из этой поездки.
В Хабаровск я возвращался в августе.
Дорога обратная была спокойной. Транссиб летом работал без срывов. Я большую часть пути спал, читал, писал черновики. Северцову я за время своего отсутствия отправил две записки, короткие, деловые, без подробностей.
Только в одном месте я задержался.
На станции Маньчжурия я попросил Будберга пройти на станционный телеграф, отправить частную телеграмму в Йокогаму на адрес, указанный Гольдманом, короткой фразой без всякой подписи: «Жду посылку от родственников через товарища через две недели». Это была заранее установленная формула. Получатель в Йокогаме будет знать, что посылка идёт.
Сам серый конверт у меня лежал во внутреннем кармане сюртука рядом с паспортом и записной книжкой. Я его за все двадцать дней в Петербурге ни на минуту не оставлял.
  
В Хабаровск я приехал двенадцатого августа.
На вокзале встречали мои. Соломин, Селиванов, Будберг (он оторвался на сутки, приехал за день со скорым), Артемий и Северцов. Северцов выглядел повзрослевшим. У него за два месяца отросла реденькая бородка, он её отращивал впервые, и она у него пока росла клочками. Я это заметил и улыбнулся.