"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство.
— Здравствуйте, Дмитрий Львович. Прошу вас, садитесь. Извините, что побеспокоил вас в рабочее время.
— Ничего. Я как раз свободен. Что у вас?
Никаких «соблаговолите», никаких «как изволите себя чувствовать». Прямо к делу. Я сел напротив.
— У меня, Дмитрий Львович, неудачный последний месяц. По утрам путаюсь в бумагах. Дважды забыл лица людей, с которыми обедал на прошлой неделе. Вчера к вечеру — головокружение, к ночи — что-то вроде обморока, я очнулся в кресле под утро. Я сам себе не нравлюсь. Аркадий Васильевич, мой правитель канцелярии, говорит, что я переутомлён. Я склонен ему верить. Но я хотел бы, чтобы и вы взглянули.
  
Кречетов слушал молча. Когда я закончил, он встал, подошёл, попросил меня закатать рукав. Достал из саквояжа какую-то трубку — стетоскоп образца, я думаю, восьмидесятых годов, медный, с одной воронкой, — приложил к моей груди в нескольких местах. Послушал. Снял, посмотрел в окно, послушал ещё раз. Потом измерил пульс, держа меня за руку с тем профессиональным безразличием, которое у хороших врачей бывает признаком высочайшей внимательности. Потом взял мою ладонь, развернул ладонью вверх, посмотрел на цвет ногтей. Отпустил. Посмотрел в глаза — близко, без стеснения, как смотрят в зрачок, проверяя реакцию на свет. Заглянул под нижнее веко. Спросил:
— Язык покажите.
Я показал.
— Хорошо. Спасибо, ваше высокопревосходительство.
Он сел обратно на стул, сложил руки на коленях. Помолчал.
— Что вы мне скажете, Дмитрий Львович?
— Скажу, ваше высокопревосходительство, что Аркадий Васильевич ваш — наблюдатель не хуже доктора. У вас всё, что бывает при сильном нервном переутомлении: пульс ровный, но уставший; синева под глазами; лёгкий тремор пальцев левой руки, его и сами, я думаю, замечали; перебои в дыхании, когда задумываетесь. Сердце — простите за прямоту — для ваших лет хорошее, лучше, чем у иных полковников. Лёгкие чистые. Печень не нащупывается, что в наших местах редкость. Я бы сказал — здоровый человек на пределе.
— На пределе?
— На пределе, ваше высокопревосходительство. У человека есть запас, и человек его расходует. Кто-то сразу, кто-то постепенно. Вы расходуете постепенно, но безостановочно. Год, я думаю, а то и больше. И вот теперь, как у всякого хорошего хозяйства, у вас в подвалах пусто. Если будете брать ещё — возьмёте уже из себя, а это, простите, ставка, на которую я бы не играл.
Я слушал и думал: вот, голубчик, угадал. Никакого попаданца он во мне не видит. Видит начальника, который надорвался. Хорошо. Это и нужно — потому что любые странности он спишет туда же, куда списал тремор.
— И что вы мне посоветуете, Дмитрий Львович?
— Посоветую банально. Сон по семь часов, без исключений. Ходьбу пешком — час в день, любой ценой, хоть по кабинету туда-сюда, если нет иного. Воды вместо чая — два стакана к каждому стакану крепкого чая. Алкоголь не рекомендую вовсе на ближайшие два месяца. Если есть возможность — недельный отъезд из Хабаровска. Не на воды, ни Боже мой, — куда-нибудь, где вас не сыщет адъютант. Даже на Шмаковку, хоть к монахам.
— Шмаковка?
Я переспросил наугад — слово было где-то на краю общей головы, но я не успевал за ним.
Кречетов поднял брови чуть выше.
— Шмаковский монастырь, ваше высокопревосходительство. С минеральными источниками. Тот самый, что вы изволили в прошлом году благословить и куда же изволили посылать казённого инженера для обследования вод. Я вам тогда писал по этому поводу записку.
Я внутренне выматерился так, что Артемий за стеной, наверное, перекрестился бы, услышь он. Внешне — кивнул и сделал виноватое лицо.
— Простите, Дмитрий Львович. Ну вот, в точку про подвалы.
— Ничего, бывает. Я к тому, что Шмаковка — это вам уже знакомое и удобное место. Туда я бы и посоветовал. После Китайской истории, когда вы развяжетесь.
Тут он неожиданно улыбнулся — короткой, скупой, деловой улыбкой, и улыбка у него вышла молодая, не такая, как лицо.
— Вы же не думаете, ваше высокопревосходительство, что я не понимаю, отчего вы переутомились? У вас на столе, я вижу отсюда, лежит письмо, надписанное «военному министру». А по городу с самой Пасхи ходят разговоры, что в Чжили дело идёт нехорошо, и что у нас в крае вот-вот закроется отпускной порядок. Так что я понимаю. И советы свои, считайте, даю условные — на ближайший месяц до того, как у вас всё это завяжется.
Я смотрел на него и думал: вот, Сергей Михайлович. Вот и поговорили. Доктор оказался не мнительный, а наблюдательный, что в десять раз лучше. Он в общем правильно прочитал картину — переутомлённый начальник на пороге кризиса. И он по-человечески мне подыграл, не загнав в угол требованием отдыха, на который я прямо сейчас не уйду.
— Спасибо, Дмитрий Львович. Порошки от головы выпишете?
— Выпишу. И от сна, лёгкие. Не пугайтесь, не опий, обыкновенная валериана с бромом. Принимайте только если совсем не уснёте.
Он встал, не торопясь, собрал саквояж. У двери обернулся.
— И ещё, ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость. Если у вас в ближайшие дни случится недоумение, по которому захочется поговорить с человеком, не имеющим к делу никакого отношения, — заходите. Я почти всегда дома по вечерам после семи. Жена у меня хорошо чай заваривает. Не хуже монастырского.
— Учту, Дмитрий Львович.
Он наклонил голову — слегка, на манер европейский, не до поклона, как Соломин, — и вышел.
Я остался один. Сел в кресло. Минуту смотрел в одну точку. Потом тихо засмеялся коротким сухим смехом.
Завербовали, не завербовали, а первый круг я прошёл. Соломин — со мной. Кречетов — диагностировал переутомление и не более. Куропаткину письмо лежит под прессом. Грибскому первый укол сделан. День, в общем, выходит рабочий.
Я посмотрел на стенные часы. Половина второго. Значит, пора было обедать — Артемий к этому часу в столовой уже накрывал, я слышал из коридора звяканье посуды.
И тут впервые за всё утро у меня свело сердце. По-настоящему свело. Потому что я понял: я сейчас встану, выйду из кабинета и пойду по этому дому, в котором прожил два года и которого совершенно не знаю. И я не знаю, в какую дверь идти. И я не знаю, где у меня столовая. И я не знаю, есть ли там портреты на стенах и кто на них изображён. И я не знаю, кладёт ли мне Артемий салфетку под прибор слева или справа.
Вот, голубчик, подумал я. Вот тут и начнётся настоящее.
Я встал, поправил китель и пошёл.
Дом, в котором я жил, оказался — слава Богу — небольшим. Это было одноэтажное деревянное здание на каменном цоколе, с двумя боковыми крыльями, покрашенное в светло-жёлтый цвет, с белыми наличниками и зелёной железной крышей. Стоял он на самой высокой точке Хабаровска — на Соборной площади, рядом с Успенским собором, — и из окон нижнего этажа открывался вид на Амур и на пристань. Я узнал это всё, едва вышел в коридор, потому что коридор сам собой повёл меня к окну, и из окна был тот самый вид, который я видел из кабинета, только под другим углом. Дом был, видно, простой, без петербургских излишеств: половики на полу, гардины ситцевые, старая мебель вишнёвого дерева, в углах — бронзовые лампы под зелёными абажурами. Жил в этом доме одинокий пожилой человек, не любящий пышности. Это я почувствовал сразу.
Столовая нашлась во втором коридоре направо — я понял, что это столовая, когда прошёл мимо приоткрытой двери и увидел накрытый стол. Стол был накрыт на одного.
Артемий стоял у буфета, расстановляя на серебряном подносе графинчик с водой, бокал, маленькую солонку, перечницу. Увидел меня, выпрямился.
  
— Ваше высокопревосходительство, кушать подано. Кухарка Феодосия Сергеевна нынче приготовила суп с пельменями да жареных рябчиков, как вы изволили заказать вчера.
Жареных рябчиков. Я кивнул, как будто действительно вчера их заказывал, и сел за стол. Артемий тут же поднёс серебряную салфетницу — не свёрнутую салфетку, а специальный приборчик с салфеткой, развернул её передо мной с неуловимым ловким движением, расстелил мне на коленях. Слева. Я отметил: слева.