"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Доктор Кречетов из Хабаровска. Я отметил это на полях головы — пригодится. Посмотрел на Соломина. У него в глазах было то особенное выражение, которое бывает у канцеляристов с тридцатилетним стажем, когда они говорят о подведомственных людях не как о номерах в реестре, а как о соседях. Хороший человек, подумал я. Хороший. Моя удача, что он лысый и что он любил Гродекова прежнего.
  
— Ну так и переведём, голубчик. Какая же тут проблема?
— Проблема, ваше высокопревосходительство, в том, что генерал-майор Грибский написал мне на запрос отзыв, в котором изволил высказаться, что Петров ему нужен при канцелярии Амурской области, ибо других чиновников такого качества по судебной части у него нет.
Грибский. Я почувствовал, как у меня внутри что-то твёрдое подобралось, как мышца перед ударом.
— Ну хорошо, — сказал я ровно. — Тогда сделайте мне, Аркадий Васильевич, такую любезность. Подготовьте Петрову перевод немедленным распоряжением — не «по прошению», а «в видах надобности службы», моим распоряжением, без согласования с генерал-губернатором Амурской области. Должность подберите в Хабаровске равную, лучше повыше. А Константину Николаевичу — частное письмо от меня, в котором я лично прошу извинить за нарушение обыкновенного порядка, ссылаясь на личные обстоятельства семьи Петровых, о которых я узнал от доктора. Письмо я сам напишу, дайте мне только канву. Грибский поймёт.
Соломин посмотрел на меня очень внимательно. Долгим, неморгающим взглядом, и я в этом взгляде увидел всё, что мне нужно было увидеть: что Аркадий Васильевич только что отметил у себя в голове, что Николай Иванович Гродеков сегодня по какой-то причине решил пойти не вокруг Грибского, как ходил всегда, а через Грибского, и притом с внутренним нажимом. И что Аркадий Васильевич это поведение начальника отметил, но обсуждать не будет — потому что он канцелярист, а не следователь. Ему дали распоряжение — он его исполнит. Ему не дали объяснений — он их не запросит.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. К пяти часам подготовлю.
— Спасибо, Аркадий Васильевич.
Он подобрал папку и поднялся. Уже у двери остановился. Я ждал.
— Ваше высокопревосходительство…
— Да?
— Если позволите. Доктор Кречетов — человек великих качеств. Я бы попросил вас не пугаться, если он скажет вам не то, что вы хотели бы услышать. У него такая манера.
— Учту, голубчик. Учту.
Он наклонил голову — не до поклона, а так, как наклоняют, прощаясь, и вышел, тихо притворив дверь.
Я остался один. Посидел минуту. Потом встал, подошёл к окну, открыл вторую створку. Снаружи стояло хорошее майское утро, без единого облачка, и в кабинете уже сильно припекало. По набережной шли два казачьих подростка с удочками. На мачте парохода у пристани подняли какой-то флаг, я его не знал.
Хорошо, подумал я. Очень хорошо. Соломина мы взяли с одного захода. Грибского мы первым же приказом, ещё не познакомившись лично, поставили в неудобное положение — без скандала, по семейному поводу, но твёрдо. Это был мой первый ход в его сторону. Маленький, незаметный, но я его теперь буду помнить. Грибский тоже запомнит. Через два месяца, когда мне понадобится его остановить в Благовещенске, у меня уже будет с ним выстроенный канал — канал «генерал-губернатор продавил, военный губернатор уступил». На этом канале можно работать дальше.
Я вернулся к столу и открыл петербургский пакет.
Письмо военного министра Куропаткина было длинным — на четырёх листах, мелким аккуратным почерком, явно надиктованным, с правками самого министра по тексту. Куропаткин писал по-генеральски: с заходом, с поклонами, с вежливыми оборотами, и только к третьему листу выходил на дело. Дело состояло в том, что в Чжили — северной китайской провинции вокруг Пекина — продолжаются «беспорядки, чинимые тайным обществом 'И-хэ-туань», известным в просторечии как «боксёрское»«. Что германский посланник в Пекине господин фон Кеттелер выражает обеспокоенность ходом событий. Что император всех российских на докладе военного министра 18 апреля сего года изволил указать на 'необходимость особенного внимания командующих войсками Приамурского и Сибирского военных округов к положению вдоль линии Восточно-Китайской железной дороги и в полосе её отчуждения». Что в связи с сим Военное министерство просит командующего войсками Приамурского военного округа — то есть меня, голубчик, — представить «соображения о состоянии вверенных ему войск и о тех мерах, кои, по его суждению, надлежало бы принять в случае осложнения общего положения».
Я прочитал письмо два раза. Потом откинулся в кресле и закрыл глаза.
Это, голубчики, было то самое письмо. То самое, на которое в моей истории Гродеков ответил спокойным, ровным донесением — мол, войска в порядке, тревоги нет, при необходимости приведу в готовность. И на которое я должен был ответить иначе.
Не панически — паника тут не пройдёт, паника тут пугает Петербург, и Куропаткин закроется. Не уверенно — уверенность обезоружит и министра, и меня. Точно. По уставу. С двумя ключевыми вкладками: первое — состояние войск действительно требует немедленного усиления, и я об этом министра с прискорбием уведомляю; второе — я буду благодарен министру за разрешение начать подготовительные мероприятия немедленно, не дожидаясь общего распоряжения. Так, чтобы Куропаткину было трудно отказать. Так, чтобы у меня в руках через две недели была готовность, которой в реальной истории не было до начала июля.
Я взял лист бумаги, обмакнул перо. Написал шапку. Подержал перо над листом.
«Ваше высокопревосходительство, милостивый государь Алексей Николаевич…»
Пошло.
Я писал минут сорок. Один раз перечеркнул всё и начал заново, потому что первый вариант вышел слишком уверенным — генерал Гродеков, как я уже понимал, такого не написал бы, генерал Гродеков сначала бы пожаловался на климат, на интендантство, на нерасторопность господ из Министерства финансов, а уже потом, как бы между прочим, ввернул бы главное. Второй вариант вышел лучше. К третьему перечитыванию я остался почти доволен. Положил на стол, отложил, придавил тем самым львом.
Тут постучали. Артемий внёс поднос: чайник, чашка с блюдцем, сахар в открытой сахарнице, нарезанный лимон в маленькой плошечке, тонкие сухарики на тарелке. Расставил молча, привычными движениями, поставил чайник на специальную подставку, поклонился и вышел.
Я налил себе чая. Взял ломтик лимона, опустил в чашку. Размешал. Сел обратно в кресло.
Чай был крепкий, душистый, по-настоящему хороший. У нас на даче такого чая не водилось с восьмидесятого года, я его пил последний раз у тестя, который ещё помнил довоенный «Высоцкий». А тут — пожалуйста, в обыкновенную чашку, обыкновенным жестом денщика, как будто иначе и не бывает. Я отхлебнул, и у меня впервые за сегодняшнее утро в груди что-то отпустило. Не от чая, конечно. От того, что я уже два часа жил в этом кабинете, и пока ещё никто не догадался. Я был один. С горячим чаем, с письмом Куропаткину под прессом, с львом, который теперь смотрел на меня вполне дружелюбно. Это, мать его, можно было назвать рабочим утром.
Доктор Кречетов пришёл во втором часу, перед самым обедом.
Я ждал его — Артемий доложил, и я велел просить. Поднялся навстречу, потому что хотел посмотреть на него стоя, в полный рост, и потому что хотел увидеть, как этот человек войдёт в кабинет генерал-губернатора. Многое о человеке узнаёшь по тому, как он входит в кабинет начальства.
Кречетов вошёл просто. Без поклона, без подобострастия, без той особой канцелярской заминки на пороге, которая бывает у людей, ещё не решивших, как себя держать. Вошёл, как доктор входит к больному, у которого с собою саквояж и которому надо успеть ещё к двоим до вечера. Спокойно, по делу, с лёгким, чуть рассеянным выражением лица.
  
Лет ему было под пятьдесят. Высокий, худой, узкоплечий, в потёртом сюртуке тёмно-серого сукна. Лицо длинное, с впалыми щеками, борода — тёмная, с густой проседью, аккуратно подстриженная. Глаза за очками в простой стальной оправе серые, очень внимательные, без любопытства, без оценки. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который за двадцать лет каторжного фельдшерства повидал всё и больше уже ничему не удивляется. Это был, я понял, серьёзный человек.