"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Селиванов помедлил.
— Что, Андрей Николаевич?
— Простите за прямоту. У Вас в Хабаровске сейчас — узел всей координации. Округ — большой, Вы один. Если Вы уезжаете в Благовещенск, на Вас не будет связи.
— Я об этом подумал. Поэтому поедет со мной — и Артемий, и второй шифровальщик. Ставку командующего округом я фактически переношу на пароход. Пакеты, телеграммы, ответы — будут идти через меня там же, без задержек. На Вас остаётся — ежедневное управление штабом и руководство в моё отсутствие. Если у Вас возникнет что — телеграфируйте. Я отвечу в течение часа, по плотному коду. Вы у меня — мой заместитель тут.
  
Селиванов кивнул. Ему понравилось — что я об этом подумал заранее, и что я ему доверил Хабаровск.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
— Поехали готовиться.
В четыре часа дня я был у себя в кабинете. На столе — четыре пачки бумаг, разложенные Соломиным по важности. Соломин стоял у двери в полном своём канцелярском напряжении.
— Ваше высокопревосходительство. Что прикажете в Хабаровске на время Вашего отсутствия?
— Аркадий Васильевич. Канцелярию ведёте Вы. Все текущие дела — решаете сами, кроме тех, о которых Вы знаете, что я их хочу видеть. По таким — телеграфируете на пароход. Вы со мной служите семь лет, Вы знаете, что я хочу, а что нет. Я Вам доверяю по полной.
Соломин на мгновение поджал губы. Это, как я уже понял, был у него знак внутреннего удовольствия. Внешне он не дрогнул.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
— И ещё. Если будет что-нибудь от Витте — телеграфируйте сразу. Если будет что-нибудь от Куропаткина или из Гатчины — тоже сразу. Если от господ из круга, известного нам, — отвечайте уклончиво, ничего не обещайте, мне не докладывайте, оставьте до моего возвращения.
— Слушаюсь.
Он вышел. Я постоял у окна. На Амуре уже было видно, как «Великий Князь Владимир Александрович» подходит к пристани — Замятин получил телеграмму со штаба округа ещё в одиннадцать утра и за пять часов смог вернуть пароход к Хабаровску. Хороший капитан. Хорошее судно. Хорошо, что я его в Покровке тогда задержал на лето.
К ужину прибежал Артемий — взмыленный, с двумя саквояжами и моим портфелем.
— Ваше высокопревосходительство. Готов.
— И на пароход с конём?
— Артемий с конём не поедет, ваше высокопревосходительство. Я Гордиенко на пароходе хватит. А я тут поголову вожусь, у меня и в сухопутном порядке хорошо.
Я улыбнулся.
— Хорошо, голубчик. Тут так тут.
Утром двенадцатого июня мы отбыли — пароходом «Великий Князь Владимир Александрович», на этот раз спешно, с дополнительной парой лошадей в трюме, с парой ящиков патронов, с двумя шифровальщиками в каютах, и с пятью офицерами штаба в качестве вспомогательного персонала. Северцов и Будберг — со мной. Кодинцова я оставил в Хабаровске, как и обещал.
Замятин на мостике в этот раз не улыбался. Он, как и все мы, понимал, что эта поездка — другая. Он мне отдал честь, я ему ответил.
Мы пошли вниз по Амуру.
В каюте я сел за работу. На моём столе — теперь не Селивановский план как объект для чтения, а тот же план в рабочем экземпляре, в действии. Я по нему вёл — как по партитуре. Каждые два часа Замятин сообщал мне с мостика новую остановку, я готовил пакеты для отправки в станицы и в гарнизоны, шифровальщик их оформлял, на каждой пристани с парохода спрыгивал курьер на лошади и нёс распоряжения дальше. На шестой остановке, в Михайло-Семёновской — той самой — я с парохода не сходил. Замятин сам отнёс пакет в станичное правление. Я сидел в каюте и думал — про Ваську Замятина, которого выпороли. Жив ли он? Не знал.
К вечеру тринадцатого июня мы дошли до Благовещенска.
Город встретил меня — на этот раз без всякой парадности. На пристани стоял Зарубин — в полевой форме, без шпаги, в простой фуражке без всякой парадной нашивки. Грибского рядом не было. Это, я отметил, было неслучайно. Зарубин это устроил сам — он знал, что я приехал к нему в первую очередь, и не стал заставлять меня делиться вниманием на пристани.
Я сошёл по трапу. Подошёл. Пожал руку.
— Михаил Иванович.
— Ваше высокопревосходительство.
— Что у нас?
— Пока — спокойно. Орудия на батареях, расчёты обстреляны, патроны в полку подведены. По правому берегу — за последние сутки замечены передвижения цинских частей: три батальона перешли через мост к северу от Сахаляна, к городу. Это — пехота. Артиллерии за ними не идёт, но я думаю, пойдёт в течение недели.
— Население?
— Все в городе. Китайские лавочники, огородники — все на местах. Распоряжений от Константина Николаевича по ним — никаких.
Я кивнул. Зарубин выдержал свою часть договорённости — Грибский ничего не предпринимал по китайскому населению. Это было ровно то, что мне нужно.
— Поехали к Грибскому.
— Поехали, ваше высокопревосходительство.
В тарантасе по дороге Зарубин коротко изложил положение. У Грибского — хорошее настроение, он уже два дня в полной мобилизации, отдал толковые распоряжения. У войск — нормальное напряжение, без паники. У жителей — слухи, страхи, но без бунта. Цены на хлеб в городе подскочили на четверть — это, по словам Зарубина, обыкновенное дело перед войной, и Грибский приказал полицмейстеру следить, чтобы не было перекупщиков.
— И ещё, ваше высокопревосходительство. С тех пор, как сюда пошли слухи о Пекине, у Константина Николаевича изменился настрой по китайцам.
— Изменился?
— Не слишком, ваше высокопревосходительство. Но он у себя за обедом вчера сказал — я там был — что «положение требует решительных мер». Он ничего конкретного не предлагал, просто такая фраза бросилась.
— Спасибо, Михаил Иванович. Запомнил.
Грибский встретил меня у себя в доме — в полной парадной форме, в белых перчатках, с шашкой при бедре. Он, видно, ждал меня и считал, что моё появление — это серьёзное событие, на которое надо одеться.
Я был — в обыкновенном дорожном кителе, без шпаги. Это, я знал, было — небольшое моё преимущество. Я этим показывал, что я приехал работать, а не торжественно.
— Ваше высокопревосходительство.
— Здравствуйте, Константин Николаевич. Спасибо, что встречаете. Простите, если потревожил Ваш ужин.
— Ничего, я ужинал час назад. Мария Аркадьевна готова накрыть Вам холодное.
— Не надо, благодарю Вас. У меня к Вам сразу рабочий разговор. Можно к Вам в кабинет?
— Можно, ваше высокопревосходительство.
Мы прошли в его кабинет — тот самый, в котором я был три недели назад. Селись напротив. Зарубина я попросил остаться в гостиной.
— Константин Николаевич. У меня к Вам — один разговор. Сразу к делу. По телеграмме Куропаткина у нас по округу — повышенная боевая готовность. Вам это я сообщаю формально, я знаю, что вы её и так получили. Я к Вам приехал — лично — по другой причине.
Грибский посмотрел на меня внимательно.
— По какой, ваше высокопревосходительство?
— По нашей с Вами договорённости от двадцатого мая. О китайском населении.
Я выдержал паузу. Грибский — не дрогнул. Сидел, смотрел на меня. На лице — обыкновенная его служебная маска.
— Я с тех пор, Константин Николаевич, постоянно об этом думал. И хочу — сейчас, на пороге событий — это с Вами обсудить ещё раз. Не для того, чтобы отменять или менять, а для того, чтобы убедиться, что мы с Вами понимаем друг друга одинаково. Можно?
— Можно.
— Тогда — позвольте, я повторюсь. Я считаю, что мирное китайское население Благовещенска — это четыре тысячи человек. Это не наши враги. Это — мирные жители города, подданные сопредельного государства, которые в нашем городе живут давно, торгуют, держат огороды, работают. Если у нас в ближайшие недели в городе случится перестрелка с того берега — а она, по моим расчётам, может случиться, — то для меня вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек становится — самым важным вопросом этой кампании. Не вопрос о победе или поражении. Не вопрос об удержании города. Вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек.