"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
После штаба мы поехали ко мне обедать. Артемий накрыл в столовой на троих — Чичагов, я и Северцов, которого я попросил быть. За столом — был жареный осётр, грибы, варенье с белым хлебом. Чичагов ел немного, говорил чуть свободнее, чем накануне. Видимо, он окончательно убедился, что ему здесь ничего не угрожает.
Северцов, который Чичагова видел тоже впервые, сидел сначала молча, наблюдая. К середине обеда Чичагов с ним заговорил — спросил о его службе, о родителях, о том, как он попал на Дальний Восток. Северцов отвечал короткими, точными ответами, без подобострастия, без неловкости. Я смотрел на них обоих и думал: вот, голубчик. Вот они, твои люди. Северцов — двадцать восемь лет, Чичагов — сорок восемь. Между ними — двадцать лет. И при этом они говорят — как ровесники по делу. Это, в общем, и есть та культура, которую мне нужно вокруг себя выращивать. Не подобострастие, не панибратство, а ровный человеческий разговор по существу. Вот это — основа, на которой мы построим всё, что я задумал на ближайшие десять лет.
После обеда Чичагов мне сказал, что ему пора в гостиницу — ему ещё нужно было разобрать привезённые с собой бумаги. Я его проводил. У крыльца, прощаясь, он мне пожал руку — на этот раз крепче и дольше, чем накануне.
— До завтра, Николай Иванович.
«Николай Иванович». Без «вашего высокопревосходительства». Это, у Чичагова, было — знаком, что он перешёл со мной на дружеский регистр. Я ему ответил тем же:
— До завтра, Николай Михайлович.
И — в первый раз после переноса — я назвал кого-то по имени-отчеству, и это получилось — не как у Гродекова, а как у меня самого. У меня на языке сидело — «Николай Михайлович», и это было — моё. Я его так уже думал. Не ради службы, не для маски, а потому, что человек мне нравился и я его уважал.
Это было — маленькое, но очень хорошее открытие.
Утром понедельника, одиннадцатого июня, я стоял в кабинете у окна, смотрел на Амур. Чичагов уехал накануне ночью обратно во Владивосток — у него там было своё хозяйство, и он не мог в Хабаровске долго. Мы расстались, в общем, как друзья. Я ему обещал — приехать к нему во Владивосток в начале июля, посмотреть крепость и восточный институт. Он мне обещал — слать донесения раз в неделю, в собственные руки.
Я стоял и думал, что у меня в кабинете на этот понедельник — рутинный день. Селиванов придёт через час с отчётом. Соломин принесёт текущие бумаги. Всё, в общем, по уставу.
Тут постучали. Не Артемий — по стуку я слышал, что не он. Стук был — резкий, тревожный, неровный.
— Войдите.
Дверь отлетела. Вошёл Северцов. У него лицо было — белое.
— Ваше высокопревосходительство. Срочная депеша. Из Петербурга.
— Кто?
— Военное министерство. Шифровальщик уже расшифровал — он стоит за дверью. Дело срочное.
Я выпрямился. У меня внутри — сжалось.
— Зовите.
Шифровальщик — молодой, с тонким, бледным лицом, с большим количеством веснушек, как у Артемия — вошёл, поклонился. В руке у него лежал лист с расшифровкой. Я взял.
Текст был короткий. По-военно-канцелярски сухой. Но я его — после первой строки — читал уже совсем иначе.
'Командующему войсками Приамурского военного округа.
Спешу сообщить, что 11–13 июня сего года, по сведениям наших консулов в Тяньцзине и Чифу, в провинции Чжили произошло массовое выступление общества «И-хэ-туань». Союзный отряд иностранных держав в составе примерно двух тысяч человек, отправленный из Тяньцзиня в Пекин для защиты посольств, остановлен боксёрами на станции Лофа в семидесяти верстах от столицы. Связь с посольским кварталом в Пекине прервана 13 июня сего года.
Государь Император, на докладе моём 14 числа, изволил повелеть всем командующим войсками сопредельных округов привести вверенные им части в состояние полной боевой готовности.
Согласно высочайшему повелению, прошу Вас немедленно объявить по всем гарнизонам Приамурского военного округа повышенную боевую готовность, привести флот Амурской казачьей флотилии в полную готовность к выходу, и подготовить округ к возможным военным действиям. О ходе исполнения донесите шифрованной депешей в течение двух суток.
Куропаткин, Военный министр. 14 июня 1900 г.'.
Я перечитал.
Я выпустил воздух из лёгких — медленно, через зубы. У меня внутри — ничего больше не было. Ни страха, ни торжества, ни даже того тяжёлого холода, который у меня был в Михайло-Семёновской. Ничего. Только — короткая, ясная, простая, как отчёт о готовности, мысль:
Началось.
Я положил лист на стол. Посмотрел на Северцова.
— Сергей Андреевич. Поднимайте Селиванова. Через час — общее совещание в штабе. Соломина — сюда, через десять минут. Будберг — пускай немедленно седлается, поедет с пакетом в Никольск-Уссурийский к Линевичу. Зарубину в Благовещенск — отправить телеграмму немедленно, шифром: повышенная готовность по плану. Чичагову во Владивосток — то же самое.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
— И — Сергей Андреевич. Спокойно. Без суеты. Всё уже готово. Мы только сейчас открываем шкаф, в котором у нас лежит всё, что мы туда сложили.
Северцов кивнул. Лицо у него — стало менее белым. В глазах — появилось то самое внимание, которое я у него уже видел.
Он повернулся к двери.
И тут я добавил — последнее, для самого себя, не для него:
— Спокойно. По уставу.
Он вышел. Дверь за ним закрылась.
Я остался один. Сел в кресло. Посмотрел на льва.
Лев смотрел на меня. И — впервые с начала мая — в его выражении не было ни укоризны, ни одобрения. В нём было — серьёзное.
Я ему ничего не сказал. Только — кивнул.
И встал — идти работать.
Глава 11
Совещание в штабе округа в полдень одиннадцатого июня прошло за двадцать минут.
Я не любил долгих совещаний. Я их за свою советскую службу пересидел столько, что в двенадцатом году отставки, в Подмосковье, у меня в самой костяной памяти осталась смесь: сорок лет совещаний, сорок лет одних и тех же говорящих голов, сорок лет планов, которые потом не исполнялись. Здесь, в кабинете Селиванова, я этого не повторил. Я вошёл, стал у карты, сказал главное в шести фразах, ответил на четыре вопроса, отдал восемь распоряжений и вышел.
В кабинете на совещании были — Селиванов, я, начальник артиллерии Кодинцов, начальник интендантства полковник Якимов и старший адъютант штаба, человек по фамилии Громов, который у Селиванова вёл общую канцелярию. Я ввёл их в курс — Пекин, телеграмма Куропаткина, повышенная боеготовность по округу. Распоряжения мои были — простые. Селиванову — общее исполнение по плану, разработанному за прошлый месяц; немедленная отправка телеграмм по гарнизонам; шифрованное донесение в Петербург до конца дня. Кодинцову — последний осмотр всех расчётов в Хабаровске и Владивостоке, готовность к отправке полевой артиллерии в Благовещенск по первому распоряжению. Якимову — подвести оставшиеся запасы под полевые войска, не задерживая ни часа. Громову — переписать на голову лист дежурств в штабе, ночные смены, рассылка курьеров.
Все четверо кивали и записывали. Никаких обсуждений, никаких вопросов «а если». У меня в кабинете сидели — четверо штабных, которые за последний месяц видели, как готовится план, и теперь видели, как этот план запускается. Им не нужно было ничего объяснять.
— Господа, — закончил я, — у нас работа. Она долго ждала. Прошу — без суеты. По уставу.
Поклонились. Разошлись.
Я остался у карты с Селивановым.
— Андрей Николаевич. Я завтра еду в Благовещенск.
Он посмотрел на меня. Не удивился.
— Понимаю, ваше высокопревосходительство.
— Возьму с собой Будберга и Северцова. Кодинцова попрошу остаться в Хабаровске — он мне здесь нужнее, чем там. Полк к Благовещенску перебрасывать пока не собираюсь, у Зарубина сил достаточно, плюс местные казачьи сотни. Но я хочу быть там лично — на случай, если Грибский дрогнет.
— Ваше высокопревосходительство…