"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Поддержал.
— Это, простите, для меня неожиданно. Николай Петрович — человек хороший, но осторожный. Он обыкновенно не спешит обещать. Если он обещал — это серьёзно.
— Это и было серьёзно, Андрей Николаевич. Он мне сказал прямо: «мы тут с тобой одни». Я это запомнил.
Селиванов кивнул.
— Это значит, что он сам считает положение серьёзным. Николай Петрович такие фразы попусту не бросает.
  
— Я тоже так подумал.
Помолчали. Селиванов отпил чая.
— Ваше высокопревосходительство, ещё одно. По плану — я за эти девять дней успел переписать его набело со всеми вашими поправками, плюс с моими, которые у меня появились по результатам ваших замечаний прошлой недели. Ещё двенадцать страниц. Если позволите — отдам через два дня в окончательном виде.
— Отдавайте.
Я встал. Селиванов встал.
— Андрей Николаевич. Я к вам как обычно, через день, утром. Завтра — дам знать.
— Слушаюсь.
Я вышел из штаба и поехал к себе. По дороге, по Тихменевской, я смотрел на свежее майское утро и думал, что в Хабаровске сегодня — настоящее лето впервые. На улицах было оживлённо, горожане шли в лавки, школьники возвращались с утренней службы (вчера, оказывается, был какой-то праздник, я не обратил внимания). Цвели какие-то деревья — белыми крупными цветами, по улице шёл от них тонкий медовый запах.
У дома меня встретил Артемий. На лице у него было торжественное выражение.
— Ваше высокопревосходительство. От Аркадия Васильевича. Привезли только что.
И он протянул мне толстый коричневый пакет — из плотной серой бумаги, с тяжёлой сургучной печатью военного министерства.
Я взял. Подержал в руке. Тяжёлый — листов на десять, не меньше. Печать — целая, не вскрытая. Адресовано — лично командующему войсками Приамурского военного округа, в собственные руки, с пометкой «секретно».
Курьер из Петербурга пришёл на день раньше, чем я ожидал. И с гораздо более тяжёлым пакетом.
— Спасибо, Артемий. В кабинет.
Я поднялся к себе. Сел за стол. Положил пакет перед собой. Посидел минуту, не трогая. Потом — взял серебряный нож-дельфинчик, аккуратно вскрыл сургуч.
Внутри было несколько документов. Сначала — само письмо от Куропаткина, на трёх страницах, ровного каллиграфического почерка военно-министерского переписчика, с правками самим министром. Затем — копия высочайшего рескрипта на моё имя, подписанная государем императором, в один лист с большой золотой печатью. Затем — приложение Военного министерства с разбивкой по моим шести пунктам, на четырёх страницах, с пометками «разрешается», «разрешается с оговоркой», «отказывается», «передаётся на усмотрение командующего». Затем — отдельная записка министра, на полстраницы, частная, без печати, с собственноручной подписью «А. Куропаткин».
Я начал с письма.
«Многоуважаемый Николай Иванович. Письмо Ваше за номером таким-то от 8 сего мая, доставленное курьером 18 числа сего же месяца, я с пристальным вниманием прочитал и в тот же вечер доложил государю императору. Государь изволил принять Ваши соображения весьма благосклонно и в течение часа обсуждал их со мной в Своём кабинете, по итогам какового обсуждения и составлен прилагаемый высочайший рескрипт».
Я отложил письмо, взял рескрипт.
«НАШЕМУ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ ГРОДЕКОВУ. Государь Император, изволив принять во внимание представленные Вами соображения и засвидетельствовав Своё особенное благоволение к Вашей служебной деятельности, изволил повелеть: разрешить Вам, в качестве командующего войсками Приамурского военного округа и приамурского генерал-губернатора, принять немедленно подготовительные меры по укреплению вверенных Вам областей, в объёме, согласованном с Военным министерством. Засим Государь Император желает Вам успеха в Ваших трудах. На сем рескрипте собственною Его Императорского Величества рукою написано: „Помоги Вам Бог. НИКОЛАЙ“. Гатчина, 19 мая 1900 года».
Я перечитал рескрипт ещё раз. Потом ещё раз. Потом отложил его, помассировал виски пальцами.
«Помоги Вам Бог».
Это, по русской дореволюционной традиции, была не просто формула. Это была — реальная личная резолюция. Государь сел и собственной рукой это написал. Потому что верил, потому что чувствовал, потому что считал — что важно. Не «согласен», не «утверждаю», а «помоги Вам Бог».
Что ж, голубчик. Спасибо. Раз он это написал — значит, у меня в Петербурге дело сейчас идёт лучше, чем я могу видеть отсюда. Витте, Куропаткин, государь — все втроём за подготовку. Это, в общем, мой максимум на сегодняшний день.
Я взял приложение Военного министерства и пошёл по моим пунктам.
Пункт первый — пополнение запасов в Хабаровске, Благовещенске, Никольск-Уссурийском до полной нормы военного времени. Разрешается полностью. Финансирование — из чрезвычайного фонда Военного министерства. Срок начала исполнения — немедленно, по получении настоящего рескрипта.
Пункт второй — приведение в повышенную готовность пароходного флота Амурско-Уссурийской казачьей флотилии. Разрешается полностью. Аналогично.
Пункт третий — усиление пограничных караулов на правом берегу Амура и на Уссури. Разрешается с оговоркой: только в порядке обыкновенной службы, без официального объявления, и без увеличения числа застав. Допускается удвоение количества караульных при существующих заставах.
Пункт четвёртый — подготовка дополнительных помещений для возможного размещения войск. Разрешается полностью.
Пункт пятый — летние сборы амурских и уссурийских казачьих сотен в полном составе. Разрешается с оговоркой: проводить сборы под видом обыкновенных летних учебных сборов, без объявления о боевой готовности; финансирование — из казначейства округа.
Пункт шестой — разрешить штабу округа разработку оперативного плана действий на случай осложнений в Маньчжурии. Разрешается полностью. План представить Военному министерству к 1 сентября сего года.
Шесть из шести.
Я откинулся в кресле и долго смотрел в потолок.
Шесть из шести. Без единого отказа. Только две оговорки — обе мягкие, обе с пониманием, обе по существу не отнимающие у меня ничего. Мне разрешено всё, о чём я просил, и сверху ещё — финансирование из чрезвычайного фонда Военного министерства, а это сумма, которая, по моим прикидкам, идёт на десятки тысяч рублей. Мне дали — карт-бланш. Под мою ответственность, разумеется. С обязательством представить план к сентябрю. Но — карт-бланш.
Это был тот результат, на который я в начале мая не смел и надеяться.
Я посидел ещё минуту, потом взял частную записку Куропаткина.
'Многоуважаемый Николай Иванович, частным образом, минуя министерскую канцелярию.
По обсуждённым нами через переписку вопросам всё устроилось наилучшим образом. Государь поддерживает Вас твёрдо. По сведениям, Сергей Юльевич Витте, прочитав Ваше письмо к нему через мой стол, изволил сделать пометку: «Гродеков — единственный трезвый человек на Дальнем Востоке». У него, как Вы знаете, такие пометки случаются нечасто.
Прошу Вас, однако, об одной осторожности. Известный Вам круг людей вокруг нашего общего знакомого Б. в последние недели весьма активизировался. Они имеют доступ к высочайшему уху и пользуются им, по моим сведениям, не для облегчения нашей с Вами работы. Прошу Вас в Ваших действиях по округу — особенно в той части, где они могут касаться корейского направления — соблюдать ту же осторожность, какая обыкновенно у Вас на письме. И, если будет возможно, увидеть ту же осторожность у Ваших подчинённых.
С искренним и личным уважением, А. Куропаткин'.
Я перечитал записку дважды.
Витте читал моё письмо к нему через стол Куропаткина. Это значит, что моё письмо, отправленное двадцать дней назад почтой, дошло до Министерства финансов уже несколько дней как. И — Витте на нём оставил пометку. И — пометка эта вышла за пределы Министерства финансов, и о ней узнал Куропаткин. То есть Куропаткин и Витте — действительно объединились по моему делу. Это был тот канал, который я хотел открыть. И он открылся — без всяких моих повторных ходов, естественным течением событий.